– Послушай, послушай, – теребил он меня. – Я считаю, вот тут надо форсировать звук, показать весь свой вокальный диапазон. А Оксанка говорит, не надо орать, надо петь доверительно, проникновенно.
Он тут же кинулся за пианино, нечеловеческими усилиями перевезённое из квартиры отца в их комнатку в Марьиной роще и чудом втиснутое в скромные квадратные метры Лёнькиного жилья, и начал играть. Я скис на первых же аккордах. Он играл «Романс Лапина» из фильма «Верные друзья»: «Что так сердце, что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну…»
– Лёня, ты с ума сошёл? – перебил я его, не дав допеть даже первый куплет. – Ты с этим никогда ничего не выиграешь.
– Почему? – оторопел Лёнька.
– Потому что у тебя идейно неправильный репертуар! Слюни про любовь!
Он аж побелел.
– Какие слюни? Какой идейно неправильный? Фильм вся страна знает! Песню вся страна поёт!
– Слушай, ты выиграть хочешь или так, поучаствовать? Если выиграть, то должен подобрать такую песню, чтобы ей просто нельзя было не присудить какое-нибудь место. А до первого уже дотянешь талантом. Возьми что-то правильное, идейное. Ну вот «Гуантанамеру», например! И мелодия весёленькая, и по голосу тебе.
– Я не буду петь агитки! – взбеленился он. – Я хочу петь про любовь!
– А она про любовь, – меланхолично заметил я. – Найди перевод. Вся песня – посвящение революционера возлюбленной, с которой он прощается перед тем, как пойти на верную смерть.
Не то чтобы я хорошо разбирался в революционных песнях кубинских партизан, просто на студенческом капустнике мои однокурсники пели эту муть на русском и имели бешеный успех. Лёнька призадумался, стал подбирать на слух.
– Гуантанамера. Ла-ла-ла, гуантанамера. Гуантанаме-ера, ла-ла-ла, гуантанамера… Ну да, ты прав, весёленькая. И есть где голос показать.
– Вот и покажи. В таких песнях сила и страсть как раз и нужны, – кивнул я. – А мне ещё чаю плесни, пожалуйста. Или чего покрепче, если есть.
Конкурс артистов эстрады занимал все мысли Лёни. Он то решал, что будет сам себе аккомпанировать, то вдруг ему казалось, что это непрофессионально, и он начинал искать аккомпаниатора. Он трижды менял аранжировку, то убыстряя песню, то превращая её в лирическую протяжную балладу. Экспериментировал с причёской и костюмом, бросаясь то в одну крайность – недавно пошитая на заказ тройка с бабочкой, то в другую – просто брюки и олимпийка, стильно, модно, молодёжно! Подсознательно он понимал, что не только готовится к конкурсу, но и формирует свой будущий образ на эстраде. Если, конечно, выиграет и образ ему вообще понадобится.
Представление о собственном будущем Лёня имел самое смутное. Большинство его однокурсников рассосались по театрам, многие иногородние, не сумевшие зацепиться в Москве, получили распределение в родные города. Благодаря сделанной отцом московской прописке Лёню никуда не отправили. Однако, предоставленный сам себе, уверенно он себя всё равно не чувствовал.
Отцу он давно не отчитывался о своих действиях, а вот с бабушкой пришлось объясняться. Они регулярно созванивались, и Серафима Ивановна с пристрастием его пытала: чем занимается, каких успехов добился, что хочет делать дальше. Она настаивала, чтобы Лёня пробовался в театр, да и что там пробоваться, в Театр оперетты его взяли бы без всяких проб, половина преподавателей на их курсе была оттуда, и все прекрасно знали таланты Волка. Однако Лёня не видел себя в оперетте.
– Мне некого там играть, понимаешь? – объяснял он бабушке по телефону. – Баритон в оперетте – либо злодей, либо отец семейства, ни то ни другое амплуа мне по внешности не подходят. Да и не хочу я! Мне неинтересно.
– А чего ты хочешь? – кипятилась Серафима Ивановна. – Лоботрясничать? В консерваторию ты не захотел, выучился на клоуна, вот теперь в цирке работай!
Лёня вздыхал и ещё больше убеждался, что надо искать себя на эстраде. Перед глазами был пример Отса, но тот получил массовое признание во многом благодаря кино, а с кино у Лёни совсем не складывалось, никто не рвался приглашать на съёмки молодого артиста, хотя его данные хранились в картотеке «Мосфильма», Лёня много раз ходил на пробы, дважды снялся в какой-то массовке, но на том всё и заглохло. И опять же он не хотел играть. Он хотел петь.
