— Формула боя?
— Шесть раундов.
— Почему шесть? Профессионалы работают по пятнадцать.
— Таково решение жюри. Начальству виднее.
— А Макс Шмеллинг будет?
— Нет, великий Макс уже уехал в Берлин.
Все стало ясным, и Миклашевский задал последний вопрос, который давно висел у него на кончике языка: о противнике.
— С кем?
— Ты его видел. Он сидел на банкете как раз напротив тебя, — ответил Бунцоль. — Ты даже обратил на него внимание, помнишь?
— Помню.
Миклашевский действительно запомнил того белокурого и загорелого «типичного среднего немца», как мысленно его назвал Игорь, одетого в офицерскую форму экспедиционных войск армии Роммеля, который за весь вечер так и не притронулся к спиртному, не сделал ни одного глотка. Теперь стало понятным его поведение, его «трезвость». Он-то наверняка знал, что завтра — важный поединок! Понятным стал и его прилипчивый буравящий взгляд. Игорь чертыхнулся, злясь на самого себя. Как же он мог позволить себе вчера расслабиться? Пил и шнапс, и пиво… Радовался, что ему завидуют… Алкоголь держится в организме почти двое суток.
— Кажется, если мне не изменяет память, его зовут Хельмут?
— Да, Хельмут Грубер, чемпион великой Германии в среднем весе, — сказал Карл Бунцоль таким тоном, словно именно он сейчас тренирует его, этого самого Грубера, а не русского. — Ты увидишь, как он прекрасно боксирует!
Миклашевский почувствовал, что между ним и тренером возникла невидимая стена отчуждения, хотя внешне все оставалось по-старому. А бой предстоял нелегкий. Помощи и советов ждать неоткуда. Рассчитывать надо лишь на самого себя…
Просторный зал оперного театра был заполнен до отказа и гудел, как пчелиный улей. Ярко сверкали хрустальные люстры, тускло отсвечивала позолота лепных украшений на балконах, матово темнел бархат на креслах. И чужеродно выглядели зрители, одетые в основном в походную армейскую форму. Гражданских и женщин было очень мало, и они печально выделялись на общем серо-зеленом фоне. На балконах и даже галерке, где обычно располагалась бедная молодежь, тоже темнела однообразная серо-зеленая людская масса. Организаторы поединка, не мудрствуя, нагнали в театр солдат — необстрелянных новобранцев, в основном из маршевых батальонов и учебных подразделений, устроив им своеобразное культурное мероприятие, чтобы они перед отправкой на фронт воочию убедились в торжестве германской нации, чтобы они своими глазами увидели, пусть и на ринге, победу немецкого ума и кулака над грубой русской силой.
Вполне естественно, что выход Миклашевского был встречен жидкими вежливыми аплодисментами и откровенно презрительным свистом. А появление на ринге самоуверенного и улыбающегося Хельмута Грубера, жующего резинку, вызвало восторженную бурю аплодисментов, которую можно было сравнить лишь с гулкой каменной лавиной. Зрители неистовствовали так, словно Грубер уже победно провел поединок и судья поднял его руку.
