Поняв, что я невольно остался наедине со своей личной преисподней, я не нашел ничего более умного, как просто вернуться на кровать, где замереть, свернувшись. Мне уже просто органически хотелось остаться одному. Жить – одному, умереть – одному. Не из детской мести к окружающему миру. Потому что я не видел иного выхода.
Когда меня немного отпускало, я разжимал стиснутые зубы, со скрипом распрямлял свой окровавленный изнутри панцирь и пытался что-то делать.
Однажды мне даже удалось выбраться из дома.
Я оделся, в последний момент выглянув в окно и увидев там налет грязного снега, с удивлением подумал, сколько же прошло времени. Пришлось переодеваться в теплое – в моем состоянии только простудиться не хватало. В жилых районах как раз должен свирепствовать очередной штамм завезенного из загаженной Сибири гриппа.
Улицы встретили меня новыми размахнувшимися между стремительно возводимых башен мостами и уровнями. Кажется, еще вчера в нашем дворе было куда светлее. Мы стремительно продолжали погружаться на дно общества будущего, где место было лишь для ценных работников Корпораций. Но тогда меня это интересовало не более чем других таких же бедолаг. Они думали о том, как выжить. Я думал о том, как выжить мне.
Социалка встретила меня пустотой коридоров – середина класса по обычному расписанию. Я пулей залетел на шестой этаж, где размещался учсектор, где выяснил, что мне снова продлен академотпуск по болезни, но там уже волнуются, смогу ли я продолжать учебу. Я заверил, что знаю все предметы и все хвосты досдам до марта. Надежда на возвращение к обычной жизни у меня еще была.
Однако занимали меня вовсе не шансы побыстрее избавиться от этой странной болезни, к которой я уже начинал привыкать – меня интересовала Кора.
Да, ее родители приходили и забрали документы. Сказали, что она нуждается в срочном лечении и они переезжают ближе к центру. Нет, куда – не сообщили. И подозрительный взгляд вослед. Я уходил со смешанным чувством досады и горечи.
Она ушла от меня. Или ее увезли родители. Она поняла, что было причиной того случая. Она приняла меня за невесть что, перепугалась насмерть. Всполошила родителей. Те предпочли убраться из этого района побыстрее.
Именно так мне все тогда и виделось. Что ж, сам виноват, у тебя хватило ума совершить то единственное, чего делать было нельзя – ты сумел заставить ее, бесстрашную, считать себя ее смертельным врагом, чужаком, нелюдем…
Я уже чувствовал, вышагивая по пустым лестничным маршам и бесконечным коридорам социалки, подступающую к горлу новую волну. Но отступить в тот раз я уже не мог. Был на свете человек, который смог бы мне помочь. Мне нужно было добраться до Мартина.
Не знаю почему, но мне было мало, чтобы кто-нибудь поверил в мои бредни. Нужен был человек, который послушает меня и разыщет Кору. При ней начался этот кошмар, она поможет мне его закончить. Я ей объясню, я ей покажу… пусть она вовсе не такая, как я. Пусть все эти пустые домыслы и привели меня к той последней черте, у которой я теперь замер. Но будь она самый обычный человек, без нее я уже не мог и знал так же точно, как время, через которое я замру на месте, не в силах двигаться от боли, и до того момента мне нужно было вернуться, обязательно вернуться…
Мысли мои уже начали привычно путаться, когда я дотащился к двери, на которой темнела старая табличка «Мартин Ки, тренер». Сколько себя помнил, эта дверь всегда была открыта. В тот день она оказалась заперта.
Я сунулся в тренировочный зал, там были какие-то завсегдатаи, однако где Мартин, никто не знал. На меня косились, мой вид и правда внушал опасения, так что я поспешил убраться. Сначала хотел оставить записку, потом бросить ему в оффлайн мессидж, однако метроном внутри меня уже торопил, громыхая набатом, и я решил оставить этот разговор на потом. Пусть вернется, поговорим. Все равно он ай-би не пользуется, без толку все.
Так ничего толком не добившись и ни о чем не разузнав, я потащился домой. К ногам у меня как будто камней навязали – ввалившись в нашу квартирку, я рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Мама со вздохами помогла мне раздеться, потом покормила чем-то, что-то говорила… не помню.
Оказывается, можно жить, пропитываясь болью пополам с тоской о потерянной любви. Некоторые назовут то, что пережил в те недели я, не жизнью – существованием на грани выживания. Неправда. Для меня это было жизнью, потому что ничего другого взамен у меня не было. Только смерть. Но смерть уже тогда справедливо казалась мне путем не упокоения, а лишних страданий. Я знал, о чем эта притча.
Вернулся я из небытия моей личной боли однажды утром. Нет, она не отступила. Но я сразу понял, что все, больше не будет так, как было, все будет по-другому. Потому что мне не пришлось вставать, чтобы понять, с мамой что-то не так.
Мир вокруг меня больше не был шершавой бетонной крошкой по оголенным нервам. Он стал, раз и навсегда, хрустальным лабиринтом огней. Хрупким, нежным. Живым.