За короткий путь Фредди сорок четыре раза поздоровался с соседями, четырежды махнул рукой и сделал около сотни вежливых кивков. Такова уж жизнь в бедных городах, все друг друга знают, но положиться в общем-то не на кого, ведь все одинаково бедны и замылены.
— Привет! — на подступах к перекрёстку Тим уже зазывал через всю улицу.
— Ну, здравствуй! — Фредди протянул кулачок, чтобы стукнуться в знак приветствия и принюхался, трижды втянув носом воздух. — Ты… не пахнешь?!
— Правда? Мама решила убрать провинку и добавить плоды сурьмянки, и кажется, получилось! — Тим сиял от радости, да в общем-то он попросту сиял, не хуже, чем Минут Минутыч после масляного душа. — Давай за мной, ты ведь желусей ещё не пробовал?
— Неа, а твоя мама, точно не против гостей?
— Что ты, она так обрадовалась! А то всё сокрушалась, что у меня друзей нет… — сказал Тим, отпирая покосившуюся дверку. — Ну, не хоромы… Проходи!
За дверью и правда оказалось убогое помещение, ещё меньше, чем квартирка Фредди. Даже окон, и тех здесь не было, а дневной свет заменяла висящая под потолком лампадка. Настоящее транжирство — жечь масло по чём зря, но электричеством Пятую Времянскую обделили. Зато, в каморке стоял на удивление приятный запах, отчего рот Фредди тут же налился слюной. Вот странное дело — всю жизнь как-то жил с сухим ртом, а стоило пожевать в автобусе странные палочки, как рот то и дело начал наводняться.
— Ты, стало быть Фредди? — бархатистым голосом спросила мама Тима.
Фредди кивнул.
— Зови меня просто Милой, присаживайся, — женщина, нет-нет, девушка, указала рукой на стол, на котором стояло медное блюдо, наполненное пахучими желусями.
Мама Тима вовсе не выглядела как мама, скорее, как старшая сестра. У неё были бирюзовые волосы, как и у сына, спадающие на плечи мягкими волнами, белозубая улыбка, ухоженное, блестящее личико и такие же руки, будто она, как высшие касты, никогда не стирала.
Фредди сел за стол и растеряно переводил взгляд с одного обитателя каморки, на другого.
— Мам, он желусей то никогда не пробовал, давай покажем!
И Мила с Тимом терпеливо объяснили Фредди как правильно разделать желуся, поведали, что самое вкусное в них — маслянистые икринки, и что их даже можно использовать вместо обыкновенного масла. Насытив животы чем-то необыкновенно вкусным, ни на йоту не сравнимым с железнянкой, убогая каморка долго стояла на ушах от интереснейших дискуссий и заливистого смеха. Фредди давно не было так хорошо, пожалуй, с последнего посещения дедушки…
Но, как и всё хорошее, этот день заканчивался, и Светило приближалось к закату. Фредди нужно было уходить.
— Я замечательно провёл с вами время, спасибо! — уже стоя в проходе, воскликнул Фредди. — Может быть, завтра повторим? — с надеждой в голосе произнёс мальчик и закусил губу.
— Нас завтра не будет в Средней, я говорил… отец… — вымолвил Тим.
— А можно с вами? Я подожду, пока вы закончите! У меня в Верхней дедушка живёт, я просто обязан вас познакомить! — схватившись за последнюю надежду предложил Фредди.
— Ну не знаю… Мне бы это было кстати, у меня в Верхней дела, и если вы, мальчики, будете под присмотром дедушки Фредди, мне будет спокойно…
— Тогда до завтра?
— Стой, а родители то твои не против будут?
Фредди сглотнул. И очередной замечательный день накрылся медным тазом. Врать Фредди не умел, хотя и проходил курс молодого лгуна у своего деда, но, не преуспел…
— Честно говоря… Родители запретили мне видеться с дедом… А я… — по щеке Фредди прокатились слезные кристаллы, которые, на удивление, оказались не твёрдыми, а пружинящими, как желе.
— А если скажешь, что с друзьями гулял, поверят? — спросила Мила, сощурив глаза.
— Наверняка…
— Мы отправляемся в десять утра, подходи к этому времени, — сказала Мила и Фредди закивал головой, не веря в происходящее, — Но если что, ты мне сказал, что родители не против, договорились?
— Я вас не подведу! Честно-честно! До свидания! Пока, Тим! До завтра!
И окрылённый от предвкушения, Фредди понёсся домой на всех порах, чтобы успеть до наступления комендантского часа.
Оправившись от унылого концерта, основу которого составляли детские коллективы, до того убогие и недокормленные, что вызывали в Годфри неуместное, а потому тут же запитое выдержаночкой чувство жалости. А жалость, как известно, вызывает совесть, которая, в свою очередь, жутко изматывает. Конечно, концерт заставил центральную запчасть воспылать от гордости за свой народ. Граждане восхваляли Годфри на разный лад, на миллионы голосов, но в едином порыве, что не могло не радовать. Выступления именитых и новоявленных артистов Годфри тоже пришлось по душе, а уж его непревзойдённая речь выкрутила благоговение толпы на максимум.
«Да уж, Минутычу повезло сыскать такую энциклопэдию, где бы мне раздобыть такую же…» — сокрушаясь, думал Годфри. Конечно, безграничная власть в руках позволяла ему забрать любую вещь у подданного, но иметь замыленную и тощую минутку рядом с собой было не по статусу.
