–Что это? – раздался шепот в наступившей тьме, правда в тот момент мне казалось, что тьма никогда и не рассеивалась, с того самого дня, двадцать первого года…
Нет ребята, я никогда не был отъявленным монархистом и монархистом вообще… Но знаете… Нет не знаете вы ничего. Я понял как ни странно всех этих энергетов или как их там. Это было действительно сильное место, куда там ацтекам и прочим, личностям типа Кастанеды. Детские игрушки. Место это было… Опять не хватает слов. Меня, помнится, еще резанула мысль о цинизме Хранителя, хотя для подобного рода сущностей, как я понял, таких понятий не существовало вовсе, это с моей недалекой точки зрения я мог оперировать подобного рода понятиями, да и чего там с нас простых… Ну вы поняли. Я знал очень важных товарищей, которые буквально лопались от сознания собственной значимости и величия. И вещи эти подчас были только по их мнению, и не всегда совпадали с мнением окружающих. А по мнению этих самых окружающих было все совсем не так, но товарищам этим было наплевать на чужие мнения, им было не наплевать только на собственную значимость.
И знаете смешно наблюдать подобную публику, когда она или он попадает, например, в толпу разъяренных матросов. Тем более революционно настроенных, или под наркотиком, не важно. Или просто прохожих, но чем-нибудь серьезно расстроенных. И что тогда мы наблюдаем? Правильно, ничего хорошего. Наши раздутые идиоличности, почему то хотят в этот момент, стать ужасно маленькими и незначительными, а лучше всего незаметными, чтобы не стать мертвыми. И этот страх живет внутри них. Значит внутри они мертвецы, вот такой я сделаю для вас неожиданный вывод. И самолюбование их исчезает куда-то и прочая надуманная самогордыня. Ох и термины я сегодня выдаю, самогордыня, идиоличности. Надо же!
Нет, ребята это было страшно. Действительно, страшно. Меня не обступали призраки невинноубиенных особ царского… Нет… Это было нечто, как же сказать. Это было соприкосновение с Нечто, или нечтом. Причем соприкосновение такой силы воздействия, что хотелось немедля лететь, левитировать, трансплантировать… короче подальше…Я не пытался в тот момент разбираться в своих чувствах, нет. Я просто сжал изо всех сил руку Карлыча и шепнул:
– Валим…
И мы повалили, тут даже ничего не пришлось загадывать и шептать, хотелось просто отсюда куда подальше, и причем не важно куда. На Чукотку, на Полюс, экватор, в Египет…
Откуда-то из туманного далека, долетел невинный и как всегда своевременный вопрос от Карлыча:
–А вы знаете батенька, как арабы называли христиан?
И тут же последовал не менее быстрый ответ:
–Назара…
«Ну и что?»
Помолчал, потом спросил:
– Вы, Саша стихи любите?
«Ага, ужасно. Как институтка», – подумал Саша про себя, а вслух промолчал. Карлыч молчание мое принял видимо за согласие и продекламировал, с тоскливым выражением скорби на лице. Одухотворенно, получилось.
Я хочу себе построить трон
На огромной холодной горе,
Окруженный человеческим страхом
Где царит мрачная боль.
-Как вы думаете, чье это творение?
«Никак я не думал. Оно мне надо?»
–Карл Маркс, раннее…
«Оппа!»
– А так он еще и поэт? С претензией на генитальность?
– Пытался, по молодости…
– Как все мы.
– Ох, что-то и мне нехорошо,– Карлыч старчески пошамкал губами, а потом вдруг запел неожиданно чистым голосом, негромко, но убедительно.
Боже, Царя храни!
Сильный, державный.
Царствуй на славу нам!
Царствуй на страх врагам,
Царь православный;
Боже. Царя храни!
Боже. Царя храни!
Славному долги дни
Дай на земли!
Гордых смирителю,
Слабых хранителю,
Всех утешителю
Все ниспошли!
«Ага, Карлыч, ты еще и монархист! Тот еще крендель. Пласидо Доминго, Шаляпин, а все туда же, золотая рота, ей богу!»
А профессор меж тем продолжал. От его пения потихоньку, полегоньку, а становилось не по себе. Хорошо не услышит нас никто.
Перводержавную
Русь православную,
Боже, храни!
Царство ей стройное,
В силе спокойное!-
Все ж недостойное
Прочь отжени!
Нет, ну правда, представьте, стоит хлыщ принародно, можно сказать, и орет, что баклан, штаны на коленях вытянуты, манжетки черные, очечки треснутые, а в глазах чисто радуга сияет. Залюбуешься, если близко не знаком. У меня аж мурашки по телу поскакали от этой картины Шишкина, маслом по стекловате. Блин!
Воинство бранное,
Славой избранное,
Боже, храни!
Воинам мстителям,
Чести спасителям,
Миротворителям-
Долгие дни!
У Карлыча прям слезы ручьем по лицу рванули. А он рукавом их вытер и знай свою линию ломит… Я понял, что пока он до конца не допоет не успокоется горемычный…
Будь нам заступником,
Верным сопутником
Нас провожай!
Светлопрелестная
Жизнь поднебесная,
Сердцу известная,
Сердцу сияй!
Тут, наверное, чего-то наложилось одно на одно и ноздри мои впервые за последние несколько лет втянули в себя горячий воздух пустыни…
х х х
Nessun dorma Nessun dorma
Tu pure o Principessa
Nella tua fredda stanza
Guardi le stele
«…Мертвецы правящие нами питаются нашей жизнерадостностью, превращая нас в живых мертвецов».
От этой неожиданной фразы Вера очнулась. Где это было сказано? Кем? Во сне или уже здесь. Она уже твердо поняла, что ВСЕ имеет значение…
