Всадник на стоножке полностью

“Времена изменились”, — тысячи уст произносили эти слова в течение всей истории, и каждый раз это означало, что человек уже не может приспособиться к своей эпохе и сожалеет, что она не может приспособиться к нему самому. Когда люди освоили почти всю Солнечную систему, старые пилоты сожалели о беге времени и об изменении привычек. То, что во времена их молодости было опасным и трудным, стало простым и легким, и они чувствовали себя обделенными, словно перемены лишили смысла все их мужество. Они забывали, что именно их дела вызвали эти изменения.

Но времена не меняются, не меняются и люди. Фронты, на которых они сражались, меняются, как, впрочем, климат, цвет небес и количество лун, а время с неизменной скоростью несет нас вперед, и люди по-прежнему могут вложить в несколько мгновений все мужество их жизни.

Нет, времена не меняются.

Возьмем, к примеру, время колонизации Урана и время Жерга Хазеля, чье имя вошло в учебники истории для первоклашек. Большую часть своей старости Хазель жаловался на происшедшие изменения. Он сожалел о размягченности новых поколений. Он рассказывал, что в его время годами жили на планете в одиночестве, не выходя из металлического куба станции и ощущая дрожь стен от порывов неистовых ветров, и слушали голоса, несущиеся в пространстве со скоростью света. Все, что говорит Хазель, — истинная правда, хотя люди, которые сегодня читают его мемуары, подозревают, что он переборщил. Но их подозрения неосновательны. На этих враждебных планетах — они такими остаются до сих пор, несмотря на прогресс, — Хазель действительно жил долгие годы в полном одиночестве.

Но добрая часть изменений, о которых он сожалеет, произошла по его вине.

В 2498 году Жерг Хазель был старым человеком для службы в межпланетной разведке. Ему было за пятьдесят, его борода начала седеть. Он получил неплохую научную подготовку и не был глуп. Но никогда ничего не совершил, не открыл, не проявил инициативы, ни разу не спас терпящий бедствие корабль. Он вел сравнительно спокойную жизнь на правительственных кораблях. Он старел, его рефлексы слабели, а знания устаревали. Пилоты должны быть молодыми, а специалисты — в курсе самых последних достижений науки. Он слишком долго дышал корабельным воздухом и занимал слишком много места. Поэтому однажды утром он очутился на тверди с солидной силой тяжести, способной удержать его на месте.

Его не послали на Землю, ибо знали, что там он почти наверняка умрет. Большую часть жизни он провел в космосе или на других планетах и даже не думал о дне, когда надо будет вернуться на родную планету.

Поэтому ему дали место на Уране. На первый взгляд там не надо было особо много трудиться. Следовало прежде всего выжить в мире, где вода встречается лишь в виде исключительно твердой скальной породы, где аммиачные моря пенятся под метановыми ветрами. На скалистом плато были установлены жилые отсеки звездолета, их накрепко закрепили на почве, и Хазелю оставалось вести внутри станции почти такую же жизнь, как и в пространстве, с той разницей, что сила тяжести на Уране стабильна и почти равна земной. Хазель должен был провести в этом стеклянно-стальном убежище семь месяцев, обеспечивать работу радиомаяка для пролетающих кораблей, поддерживать радиоконтакт с двумя или тремя колесящими по планете научными отрядами и с единственным городом, самым крупным обитаемым поселением в радиусе нескольких миллионов километров, где жило двести семнадцать душ. Заодно Хазель был на Уране представителем Правительства и по Конституции должен был обеспечивать порядок, свободу и мир. Именно эта последняя обязанность казалась ему вначале самой необременительной.

Он мог выходить из станции. В его распоряжении были скафандры и машины. У него хватало воздуха, припасов и медикаментов для вдвое или втрое более долгого срока пребывания на планете. Но рассчитывать он мог только на себя. Поскольку у него вырезали аппендикс и еще кое-какие ненужные придатки до того, как он впервые покинул Землю, одиночество его совсем не волновало с точки зрения здоровья. В плане же моральном он давно к нему привык.

Он тщательно следил за графиком движения правительственных кораблей. Конечно, в четырех жилых комнатах и на двух складах царил идеальный порядок. Он ежедневно ворчал по поводу дел, которые надо было исполнять или не исполнять, но тщательно заносил все наблюдения на бортовую пленку. И выходил на связь с кочующими миссиями или городом без малейшего опоздания.

Вероятно, Хазель был счастлив, хотя и не признавал этого. Он уже свыкся со своей славной посредственностью. Но что-то вызрело в нем за все годы полетов и месяцы ожиданий, и это “что-то” должно было проявиться в подходящих обстоятельствах. По правде говоря, ему еще не подвернулось случая проявить себя. А пока он наблюдал за стоножками.