Иззи удовлетворенно улыбнулся и больше не проронил ни слова, пока не пошла реклама.
— У вас в Лондоне сериал «Золотое дно» показывают?
— Показывают.
— Он ведь канадец, ты знаешь, наверное. Этот Лорн Грин[271]. И к тому же еврей.
Затем с таким видом, будто предполагает нечто невероятное, спросил:
— А что, может, ты и его знаешь?
— Был момент, — ответил на это Джейк, — когда я мог его взять и не взял.
— Ты хочешь сказать, что мог бы ему… Лорну Грину, стало быть… дать роль… и не дал?
— Совершенно верно.
«Ты лжец», — прочел он в глазах старика.
— Он-то ведь миллионер теперь, сам знаешь. И все сам, своим горбом.
На экране же в это время Бобби Халл несся по испятнанной солнцем «Королевской автостраде»[272] в «форде-метеор». Машина для настоящих мужчин!
— А вот кого ты наверняка не знаешь, так это Джеймса Бонда. Ну, в смысле, как бишь его?
— А вот и знаю!
— Ну, и какой он? То есть в общении, в реальной жизни.
— Да самый обыкновенный, — мстительно процедил Джейк. И, не ожидая, пока отец вновь вперит взгляд в экран, опять его огорошил: — Он, между прочим, вовсю меня сейчас обхаживает, чтобы его следующий фильм ставил я.
— Ого, да это же небось какие огромные деньжищи-то!
— Скажи, ты бы тогда мною гордился?
— Про Джеймса Бонда? Хо-хо!
Вранья Джейк сразу устыдился и замолк, а когда Глисон кончился, помог отцу вновь улечься в постель, с которой тот не встал уже никогда.
— Наша беда в том, что мы не разговариваем друг с другом, — сказал Джейк. — Никак по-настоящему поговорить не удается.
— Да ну, зачем лишний раз ссориться!
Джейк помог отцу выпутаться из халата и осторожно опустил его на кровать, где несколько секунд тот лежал непокрытым — старик в не очень чистой майке и трусах — и глядел вверх с заискивающей улыбкой. Расправляя одеяло, Джейк краем глаза увидал отцовский член, крючочком выпавший из трусов. Как дохлый червячок. У Джейка открылся рот, яростный выкрик застрял в гортани. Много лет назад они с Рифкой вместе, бывало, вечером в пятницу подслушивали, прижавшись к двери своей спальни и зажимая ладонями рты, чтобы не хихикать, когда Иззи Херш, стараясь не топать громко, подходил в длинных кальсонах к кухонной плите и швырял в пламя шабата использованный презерватив, который коротко пшикал, после чего отец возвращался в свою кровать. У родителей были две одинаковые односпальные кровати под одинаковыми красными стегаными покрывалами. Что ж, в другое время и в другом месте, спохватился Джейк, этот член произвел меня на свет божий. Джейк наклонился и на прощанье поцеловал отца.
— Все нынче прямо как с цепи сорвались: и целуют меня, и целуют, — проворчал Иззи Херш иронически.
— Потому что любят!
— Да, фильмы про Джеймса Бонда — это, конечно, нечто. Вот уж и впрямь золотая жила. Видел небось, как у нас тут рекламируют последнюю серию?
— Да, — подтвердил Джейк, стоя уже в дверях. — Конечно.
— А! Погоди, Янкель!
— Что?
— Ты получаешь журнал «Плейбой»?
— Да.
— Когда тебе надоест очередной номер, можешь пересылать мне. Возражать не буду.
В коридоре Джейка перехватила теперешняя жена Иззи Херша Фанни — как раз поднялась из подвала с корзиной белья.
— Я люблю твоего отца, все это время он был мне чудесным мужем; уж я стараюсь окружить его заботой на высшем уровне.
— Я благодарю вас. И от Рифки тоже спасибо.
— Его хотели поместить в больницу для неизлечимых, говорили, что мне будет слишком тяжело с ним, но я сказала нет, пусть уж дома помрет.
— Ради Христа, он же не глухой! Может услышать.
— Хорошо, что вы приехали. У вас, наверное, дела идут неплохо.
— В каком смысле?
— Ну, потому что прилететь из Англии — это же дорого! А я так рада, что у вас дела идут и что мы друг другу так понравились. Я всегда буду рада видеть здесь и вас, и вашу жену… Я ведь не то что ваши тетки, лишним снобизмом не страдаю. А то смотрят на всех сверху вниз… — Она прервалась, подумала, как нерешительная лошадь перед прыжком через препятствие. — Быть еврейкой — это же еще не все!
— Спасибо, я передам Нэнси ваши слова. До завтра.
Следующим вечером — как раз был первый вечер Песаха — приехала Рифка с Герки и двумя их буйными перекормленными мальчишками. Ленни двенадцать, Мелвину еще только пять. Для седера Фанни установила в спальне раскладной стол, и вот уже Джейк в кипе, волнуясь, как бы она не сползла с макушки, встает и неуверенно задает четыре положенных вопроса. Повернувшись к лежащему на кровати отцу, возглашает:
— Чем этот вечер отличается от всех других вечеров? Тем, что в другие вечера мы едим либо хлеб, либо мацу, а сегодня только мацу. Тем, что в другие вечера мы едим любые овощи, а сегодня — горькие травы.
Глаза старика остекленели; он никак не реагировал.
Джейку вспомнилось, как в былые времена, когда подходил момент передавать крутые яйца, отец неизменно ухмылялся и спрашивал: «А вы знаете, почему евреи, празднуя Песах, окунают яйца в соленую воду?» — «Нет, папочка. Почему?» — «Потому что, когда они переходили Тростниковое море, мужчины вымочили в соленой воде свои яйца!»
Джейк продолжал:
— Во все другие вечера мы не окунаем овощи, а сегодня…
