Гарри разваливался на части. Лицом стал темен, на губе выскочил герпес. То принимался поносить Джейка, угрожать ему, то вдруг успокаивался, являя светлую сторону натуры, страдающую душу. Настроение его ежеминутно менялось, и утомляло это несказанно.
— Если меня признают виновным, а тебя нет, я откажусь от теперешних показаний. Скажу, что это ты заставил меня трахнуть ее в зад.
— Но это же будет ложь, — устало отозвался Джейк.
— Ой, вы его только послушайте! Смотри какой! А ты там не врал?
— Врал. Как партизан на допросе.
— Ты что, с ней вовсе кайфа не словил?
— Словил, Гарри. Словил.
Тут Гарри вдруг заговорил фальцетом:
— Она и впрямь вам положила руку на хер?? Ой, положила, положила, Ваше Гнуснейшество! Это ведь так расслабляет! — Расслабляет это, да? Очень это расслабляет?
— Гарри, умоляю, заткнись.
Но когда Джейк приуныл окончательно, Гарри без всякой злобы вдруг говорит:
— Ладно тебе, кореш, не переживай. Для тебя завтра все это кончится.
— С чего ты взял?
— В конечном счете значение в этой стране имеет только класс, каста, социальный уровень. А черного сословия в нашем деле двое. Я да Ингрид. — Он потрепал Джейка по волосам. — Кстати, помнишь тот день, когда мы в «Белом слоне» пили шампанское?
— Помню. Неплохо посидели тогда.
— Чтобы отпраздновать рождение сына, из всех твоих многочисленных знакомых ты выбрал меня.
— Да, — солгал Джейк.
— Ты еще говорил, что не все сволочи. Что ж, вижу: ты не сволочь. Ведешь себя как друг. Обещал — сделал.
И вновь без всякого перехода его внезапно обуяло негодование.
— Вот, взять хотя бы синяки у ней на руке, из-за которых нас теперь посадят. Я их ей, что ли, насажал? Нет. Это твоя работа. Если бы ты вдруг ни с того ни с сего не взбрыкнул, кто бы нас в какой суд поволок?!
Спать в ночь на понедельник Джейк даже не пытался. Лежал в постели рядом с Нэнси и курил одну за другой, цедя коньяк.
— Моя жизнь состоит словно из каких-то отдельных сегментов, — рассуждал он вслух. — Когда я в Монреале, даже не верится, что есть какая-то еще другая жизнь здесь, с тобой и с детьми. В суде мне кажется, что я так и родился на скамье подсудимых, и ни прежде никакой жизни не было, ни после ничего не будет. А когда лежу здесь с тобой, не могу себе представить, что завтра придется утром опять плестись в суд.
Который как раз завтра, не ровен час, вынесет обвинительный приговор.
— Они с меня там прямо шкуру живьем сдирают, Нэнси. Такое унижение! Еще никогда я не бывал так основательно унижен.
— Завтра к вечеру все это кончится.
— А ложь! Господи, боже ты мой, мы же там все лжем! Адвокаты, Гарри, я, Ингрид эта самая… Все непрерывно лгут! Это что-то невероятное.
Утром он отвел Сэмми в школу; пока шли, все время держал за руку. Вернулся в дом за Молли, повел в школу ее, по дороге рассказывая про рабби Акиву. Сегодня он опять не разрешил Нэнси присутствовать на суде. Запретил строго-настрого.
Ормсби-Флетчер приехал на своем черном «хамбере».
— К обеду жду, — сказала на прощанье Нэнси.
— Да-да. Конечно. Увидимся, дорогая.
Дверь приоткрылась, выскочила голова миссис Херш.
— Удачи тебе,
— Спасибо, мам.
В 10:30 Джейк вновь принес присягу, и мистер Паунд начал перекрестный допрос.
Который шел, в сущности, хорошо, но Джейку все вдруг обрыдло. Возмущение и нервы его доконали.
— Вы рассказали нам, — говорил в это время мистер Паунд, — что, когда мисс Лёбнер принялась поглаживать ваш пенис, вы находили это… — он сделал паузу, пытаясь вспомнить правильное слово, — находили это… расслабляющим. Так?
— Да.
— Но вероятно,
— Я не позволил ей взять в рот.
— Вопрос был задан не так.
— Если мы в данный момент, — закипая, ответил Джейк, — обсуждаем сексуальные удовольствия сами по себе, абстрактно — что ж, могу сказать, что я не считаю
— Но не с мисс Лёбнер?
— Нет.
— Потому что она немка?
— Потому что она меня не привлекает.
— Вы курили когда-нибудь каннабис?
— Предпочитаю джин. У моего поколения чисто алкогольные традиции. Наверное, дело в этом… вкусы разные… времена…
— Но вы когда-нибудь его курили?
— Да, курил, — резко бросил Джейк. — Один или два раза.
Суммируя в заключительной речи доводы обвинения, мистер Паунд пышным и цветистым слогом заклеймил общество вседозволенности, обращая внимание присяжных на то, что подобные инциденты подрывают важнейшие устои той системы, в которой все они воспитаны, и она непременно рухнет, если не найдется кто-то достаточно здравый, чтобы положить конец всем этим безобразиям. О показаниях Гарри и его манере держаться отозвался с издевкой.
