Всадники полностью

– О, матушка, матушка! Откуда в тебе столько силы? – воскликнул вдруг Мокки, не осознавая, что называет святейшим именем презреннейшую из женщин.

– Замолчи! – грубо крикнул ему Уроз.

И чтобы вернуть, чтобы продлить действие чар, повторил шепотом:

– Но только гривой не задень Луну-принцессу… Луну-принцессу…

Но тщетно. Чары исчезли. Он повернулся к старой женщине и сказал:

– Если бы Пророк был чопендозом, эта песня ему бы подошла. Спасибо, что спела ее мне.

– Это не для тебя. Это для твоего жеребца, – сказала Радда. – Мой отец был бы от него в восторге.

В последних словах цыганки прозвучала вдруг удивительная нежность, отчего голос ее словно сорвался. Она еще ниже склонилась к костру.

– А какие-нибудь другие песни ты знаешь? – спросил Уроз.

Тут губы и веки цыганки дрогнули. Она знала сотни и сотни песен. Выучила их еще девчонкой, бродя с отцом с ярмарки на ярмарку, от базара к базару, на берегах Дона и Днепра, Урала и великой Волги. Слышала их на пирушках, которые устраивал отец, когда удавалось обмануть хитрых перекупщиков скота. На стоянках табора вокруг костров, подобных тому, что грел ее сейчас. А позже ее муж, искусно игравший на гитаре, научил ее многим песням, древним, как сам их народ. Никто не исполнял их лучше, чем она. Женщинам и девушкам табора позволялось лишь подпевать хором да хлопать в такт, в то время как танцовщицы и танцоры выделывали вокруг них умопомрачительные коленца. Песни о любви. Застольные песни. Песни о вечном движении. Прекрасные мотивы и прекрасные слова теснились в памяти и в горле старой Радды. Но у этих двух мужчин был недостаточно тонок слух, чтобы воспринимать все оттенки печали и радости, все оттенки страстей, наполняющих эти песни. Да и не стоило будить тени прошлого. Они отнимают силы, помогающие пережить их. В огонь… воспоминания. В пепел… Все ее прошлое теперь умещалось в котомке, которая лежала у ее ног.

Старая джат схватила ее и перекинула за спину.

– Нет, больше ничего не знаю, – сказала она.

Затем, не коснувшись руками земли, волнообразно качнула корпусом и встала.

«А встала, как молодая», – подумал Уроз. И почувствовал огромную усталость.

– Спасибо за угощение, – поблагодарила его Радда.

– Еще большее спасибо тебе, – поблагодарил в свою очередь Уроз, – спасибо за такой ценный подарок.

Мокки смотрел, не понимая. Его рука, лежавшая на мягкой голове обезьяны, задрожала. Зверушка мягко освободилась от нее и подошла к хозяйке. Мокки воскликнул:

– Матушка! О, матушка! Ну зачем уходить в ночь? Лучше переночуй у дружеского костра.

Старая джат запахнула полы своей пустины, поправила котомку на спине и сказала:

– Люблю идти навстречу утру… Как в песне.

Взяв цепочку идущей к ошейнику обезьяны, она добавила: —Мир вам!

– Мир тебе! – ответили мужчины.

И проводили ее взглядом, пока она шла, выпрямив спину и высоко подняв голову, по освещенной костром поляне. Когда приблизилась вместе со своим спутником-получеловеком к зыбкой черте, за которой начиналась холодная ночная тьма, Уроз подумал: «Смелая, гордая, свободная, как никто в мире… А ведь женщина… Старая женщина…» И, сам того не замечая, прошептал: «Шагай, шагай долго, Радда… Шаги твои земле приятны».

Джат ушла в потемки. Джехол тихо заржал.

– Матушка! О, матушка! – проговорил Мокки.

Джат обернулась… Ее уже не было видно. О том, что она обернулась, можно было догадаться лишь по отблескам костра в ее глазах и на светлой вышивке ее пустины. Мокки крикнул ей вдогонку:

– Матушка, прошу, очень прошу, скажи, что люди твоего племени не крадут лошадей…

Голос медью ответил из темноты:

– Хорошая лошадь, как и красивая женщина, принадлежит по праву тому, кто лучше других умеет ее любить.

Уроз откинулся к скале, к которой привязан был Джехол, потом сполз на землю. Мучительная боль пронзила все его тело. Он спросил очень дружелюбно:

– Ты слышишь, Мокки?

И лег навзничь на спину. Жар наполнил его уши звуками бубенчиков и колокольчиков. Он так и не понял, кто это пел вдали, болезнь или цыганка:

Мокки подбросил дров в костер и, свернувшись клубком, уснул. Уроз некоторое время терпеливо прислушивался к его глубокому, шумному дыханию. Потом выпрямился, отвязал веревку от выступа камня и стал подтягивать ее к себе… Когда Джехол оказался совсем близко, он взял плетку, хлестнул жеребца по морде и отпустил веревку. Конь вздыбился с гневным ржанием, прыжком отскочил в сторону и исчез в темноте, там, где слышался шум воды.

– Что случилось? – закричал Мокки, вскочив на ноги еще раньше, чем крик Уроза достиг его сознания.

– Конь убежал, – ответил Уроз.

– Куда?

– Вот туда.

– Сейчас приведу… не беспокойся… – заверил его Мокки.

Он уже бежал, когда его остановил пронзительный крик.

– Именем Пророка, вернись немедленно, – кричал Уроз.

Саис вернулся, после чего Уроз продолжил:

– Поклянись на Коране, что не уедешь на Джехоле и не присвоишь его, бросив меня здесь умирать.

Мокки откинулся назад, будто его ударили по лицу. Вместо ответа он жалобно, глухо застонал.