Всадники полностью

И Зирех подошла к ним, не глядя на Мокки, встала на колени перед Урозом и, прижавшись лбом к стремени, стала просить его:

– Возьми меня, возьми меня, о господин, в твой поход! Я буду самой покорной, самой молчаливой и самой верной служанкой, исполнительницей всех твоих желаний! Умоляю, не оставляй меня с людьми, которые остались в палатке. После того, как умер мой муж, они сделали меня рабыней. Я работаю на них. Ем остатки их пищи. Мужчины ложатся на меня, когда захотят, а жены их за это меня царапают и нещадно бьют. Позволь служить тебе, о великодушный. Мне не нужно никакой платы. Горстка риса и одеяло – вот все, что надо бедной Зирех.

Первой мыслью Уроза было отшвырнуть бессовестную шлюху, осмелившуюся приставать к нему. Он не заблуждался на ее счет. Она была здесь, на коленях, из-за Мокки и только из-за него.

И он уже приготовился было ударить Зирех каблуком по голове, но тут она подняла к нему лицо. Солнце, ярко освещавшее ее черты, сделало вдруг тщетными уловки и притворство. Под раболепной мольбой, под краской, размытой лживыми слезами, Уроз неожиданно увидел редкую силу, целеустремленность и решимость. Он взглянул на Мокки. Саис дрожал, как младенец, как больной. В его глазах читались сменяющие друг друга обожание, надежда, тревога.

Волчья ухмылка, давно не посещавшая Уроза, слегка приподняла его бледные губы. Зирех испугалась, снова прильнула лбом к стремени. И громко застонала:

– Пожалей, о господин!

Эхо дикого ущелья повторило жалобный стон. Уроз коснулся Мокки своей плеткой и приказал: —Ступай!

Джехол шагнул вперед. Стремя обожгло, оцарапало все еще коленопреклонной Зирех щеку.

– Можешь идти за нами, – смилостивился Уроз.

Зирех поднялась и, как полагается, пошла позади лошади.

Расщелина прорезала массив плато сверху донизу по прямой линии. Тропа, проходившая по дну ущелья, была без трудных подъемов. Путники пересекли горы быстро и легко.

При выходе из ущелья они увидели высоко над головой каменную осыпь в виде арки, соединяющей обе стенки расщелины. Пройдя под этим подобием монументальных ворот, Мокки, Уроз и Зирех оказались на дороге. По другую сторону ее стояла одинокая чайхана, как бы нависшая над бескрайним пейзажем. До самого горизонта видны были лишь одни пустынные плоскогорья, с почвой цвета обожженной глины, с неглубокими зелеными долинами.

Уроз направил Джехола к чайхане. Мокки привязал жеребца к одной из корявых опор, поддерживавших навес, снял с седла Уроза и положил его на один из поставленных в глубине террасы чарпаев, чтобы от ветра его защищала стена, а от солнца – навес. Чего бы только он не сделал для человека, вернувшего ему Зирех?

Харчевня была крайне бедна. В ней не было даже тех протертых до дыр паласов, которые прикрывают топчаны и землю даже в самых небогатых заведениях. Под навесом вокруг наргиле сидели три старика. Кожа у них цветом своим и структурой напоминала корку лимона. Прямоугольная форма лиц, курносый нос и глаза такие узкие и раскосые, что их можно было принять за морщины, но только чуть побольше, чем остальные, в которых виднелись две черные слезинки.

«Хазарейцы, – мелькнуло в голове у Уроза. – Здесь, надо полагать, начинается их земля».

Мокки наклонился к Урозу и сказал:

– Странное место. Не вижу ни одного бачи. Да и внутри никого нет.

Хазареец, сидевший возле самовара, лениво проговорил:

– Чертов мальчишка сегодня на рассвете удрал с караваном. Захотел попутешествовать.

– Тогда позовите хозяина, – сказал Уроз. Не вставая, хазареец медленно повернулся.

– Это я и есть, – молвил он со вздохом.

– Чего же ты ждешь, почему ничего не подаешь? – вопросительно посмотрел на него Уроз.

– Не подаю чего?

Старик почесал щиколотку и продолжил:

– Сукин сын удрал, ничего не приготовив. У меня остались только старые лепешки.

– А для коня? – спросил Уроз.

– На лугу, который ты видишь возле дороги, травка растет, и мой ослик считает, что она вкусная, – отвечал хозяин.

– А чай? – продолжал расспрашивать Уроз. И, не дожидаясь ответа хозяина, добавил:

– Наверное, твой ишак и его считает вкусным? На мгновение хазареец застыл в растерянности, но потом в глубине его глаз-морщинок блеснули черные капельки, а беззубый рот раскрылся в беззвучном смехе.

– Слыхали? Слыхали? – крикнул он своим приятелям.

Двое остальных уже разделяли всеми своими морщинами веселье хозяина. И тот сказал Урозу:

– Ты мне нравишься, всадник; несмотря на ранение, ты предпочитаешь шутить, а не злиться.

– Ты мне тоже нравишься, – ответил комплиментом на комплимент Уроз. – Несмотря на твое ремесло, ты предпочитаешь лень скупости.

– А я не виноват, – оправдался хазареец. – У тех, кто долго был в рабстве, труд не в почете.

Он со вздохом встал.

– Ладно, я заварю тебе чаю, очень крепкого чаю, – пообещал он. – Вот только посуда грязная. Бача, сукин сын, дал деру, ничего не помыв.

Хозяин ушел мелкими шажками, согнувшись в три погибели.

«Лет семьдесят ему, никак не меньше, – подумал Уроз. – Я был еще мальчишкой, когда эмир Хабибулла дал свободу этим племенам, находившимся в рабстве за их вечные бунты и восстания».