Вот написал заглавие – и сразу успокоился. У меня есть пара, очень близкие мне люди. Когда у него или у нее что-то не ладится, что-то случается нехорошее и в тот момент кажется: беда, непоправимо! – она берет его за плечи и, глубоко глядя ему в глаза, несколько раз с тревогой: «Все будет хорошо? Скажи: все будет хорошо?» А он смотрит не отрываясь на нее и обязательно помолчит, подумает и потом уже твердо ответит: «Да! Все будет хорошо». И ей всегда становится легче. Надо обязательно сосредоточиться на важном, взвесить свои переживания и жизнь как таковую, и тогда, глядя в тревожные родные глаза, скажешь, ни звуком не солгав: «Да. Все будет хорошо».
Некоторым кажется, что после такого взвешивания должно непременно победить другое восклицание: «Ах, как было хорошо!» Но, во-первых, это означает, что люди недостаточно подумали, поторопились с ответом. Во-вторых же – ну господи, ах, как было хорошо! Ну и что же, ну и что? Разве одно другому противоречит?
…Вот вам пожалуйста. Судите сами. В лесном поселке под Москвой стоял огромный дом. Ну допустим, огромный. Конечно, хозяева были он и она, для двоих это как бы чересчур. Поселок, естественно, писательский. Это было довольно давно, и отсюда мне кажется – мы все были совершенно молодые и жили весело, сумбурно, поспешно, одним словом, небогато, и ах как было хорошо…
В поселке крест-накрест идут улочки, а в них за рядами берез, осин и сосен прячутся солидные эти дачи. Островерхие крыши как будто дружно пришагали из Прибалтики, в Москве таких почти не встретишь. По улочкам изредка прогуливаются по два-три человека, пробегают деловитые собаки. Их обязательно подкармливают женщины поселка. И все здесь тихо, красиво, солидно, ничто не мешает писателю писать и обдумывать написанное.
…А мы как раз тогда были очень молодые и, допустим, без должного уважения к писателям собирались в том чудесном доме. Он был такой один на весь поселок, а теперь, через двадцать лет, выясняется, что и на всем белом свете. Хозяева, он и она, были, конечно, всех нас постарше. Оба переводчики, оба уважаемые в своем деле. Тогда у них, у Рослиных, много вышло книжек, поэтому и появилась дача. Дальше книжек поубавилось, стали жить все скромнее, но дача стояла гордо, возвышаясь над местными соснами и березами, а также над всеми проблемами быта и денег. И кто только не перебывал в доме Рослиных! Поэты, актеры, художники, философы, кинорежиссеры, музыканты… Но дело не в именах и не в занятиях людей, а дело в этом доме, что всех соединил, и еще дело – в судьбе. И тут, надо признаться, все похоже на сказку, на сговоренность. Судите сами. Двадцать лет назад вся наша компания состояла из беспечных и безденежных, невезучих и неунывающих: все будет хорошо, это каждый твердо знал. Такие наши годы, походы и погоды. Особенно остро наша самоуверенность проявлялась зимой. Поселок замирал в чистейших и тучных сугробах. Воздух, как и время, был ясен и никуда не двигался. И каждый из нас добирался автобусом до тридцать шестого километра, потом измерял ботинками, а то и валенками снеговое пространство от шоссе до поселка и в конце перехода, краснощекий и шумно дышащий, оборачивался на пройденный путь: белое поле и длинный ряд веселых многоточий…
Что нас подкупало в Рослиных и что, напротив, возмущало жителей поселка – это открытые двери дома, ключ на подоконнике, овчарка Муха, обожавшая всех, кого любили хозяева, жарко натопленные два этажа комнат, бездна книг во всех комнатах и по коридорам… Ты являешься утром или ночью, тебя встречает бурный пропеллер Мухиного хвоста. Ты уже прочистил мозги и легкие, ты румян, полон сил, и у тебя есть идея.
Сколько бы ни было в доме народу, тебе рады, ты свой, внизу у камина соберутся к новому чаю дорогие люди, и потекут беседы о новостях и надеждах… А завтра ты уединишься наверху в кабинете Рослина и, допустим, напишешь рассказ или продолжишь сценарий и… Нигде, никогда так славно не писалось, клянусь, не болталось, не елось, не пилось, не мечталось и, допустим, даже не голодалось так, как в доме Рослиных. В горячем доме посреди холодной зимы.
У поэтессы ничего не печатали, она писала здесь много, а когда читала всем, кто ввалился и поселился на день, на два, горели глаза, мы были восхищены стихами, и ей было тоже чудесно. Кинорежиссер писал сценарий за сценарием, их нигде не брали, а он писал новый. Потом читал его нам и убеждался, что пишет все лучше и – что еще? И что все будет хорошо.
Когда я приехал переделывать в третий раз одну статью, в запасе у меня были полдня завтрашней среды (мой выходной день) и два мясных набора по 90 коп. каждый. Внизу Мара Агатова доделывала очередную заявку на «Мосфильм», а я в кабинете расположился переночевать, обдумать и переписать.
