- Ага, мостик на цементик, и все, — разочарованно куме. И…
- О, мадам, вы моя надолго, — потирая руки, обратился небрито-спиртовой зубной фей к бледнеющей камуфляжной, — у вас, я прошу прощения, гранатка во рту рванула, или зубную пасту не подумали отжать на блок-посту. Война войной, а зубки чистить надо. Да, да, так и передайте братьям по оружию, а то, тут у меня всем батальоном сидеть будете. Чудесно, чудесно, — и влепив ей укол, зубной фей, вернулся к куме.
Как рассказывала оздоровившаяся родственница, такого ужаса она не испытывала даже в глубоком младенчестве, оставаясь дома в грозу одна. Насвистывая и подмурлыкивая какую-то песенку, типа «не кочегары мы не плотники» зубной фей, размешав цементик, скомандовав «прикусить и подержать», что-то продолжал ваять. Кума, закрыв от ужаса глаза, только вслушивалась в звуки и ощущения. Не болело, и то хорошо, было мокро и холодно в районе носа, почему-то уха и глаза. Кума приоткрыла глаза. Врач смотрел на нее, нежно улыбаясь, как Пигмалион на свое творение.
- Вот так, и еще вот так, штришочек, чудненькая моя, прелесница,-ворковал целитель, тыкая куда-то в сторону щеки, ватной палочкой.
Кума скосила глаз на камуфляжную. Она сидела бледная, с диким, можно сказать, животным страхом, вжавшаяся в кресло и смотрела в сторону воркующего возле кумы врача. В ее взгляде был и ужас жертвы, и страх безумия, и мольба о пощаде.
«И это он ей только укол сделал, о, народ нервный пошел, как бабахать цельный, день, так они герои, а как зубик лечить, так все, раскисла»,-подумала кума, умиротворенно-согласительно принимая ватно-тампонное тыканье.
- Ну, все, мостик готов, кусайся, любезная, хоть орешки коли, только гранатки в ротик не суй. Иди-ка сюда,- врач, с галантностью салонного джентльмена, подав руку, сопроводил куму к зеркалу.
С зеркала на нее глянуло…
Зубной фей, был явно в ударе, видно задолбало его разнобаханье и камуфлировано-расфлющенное, и, он, хоть как-то решил, нести в массы не только облегчение от зубной боли, но и прекрасное. Пол лица кумы занимала маска, обычная, из гипса, медицинского, или зубопротезного, кто знает, что используют зубные феи, возомнившие себя Церетели. У нее было ушко эльфа, пикантный носик гоблина и всё это в петриковскую роспись цветочки из зеленки. Удовлетворенно хмыкнув, насладившись реакцией ступора, врач, легким движением руки, снял маску и вручил ее куме, выпроводив за дверь.
Она взглядом попрощалась с вжавшейся в кресло камуфляжной, к которой, натягивая перчатки на руки и выражением лица главного героя фильма «Кошмары на улице Вязов», приближался стоматолог.
Процентов на 60% поредевшая очередь, увидев, как из кабинета выходит девушка с совершенно обалдевшим выражением лица и глазами еще не вышедшего из обморока Бэмби, держа в руке что-то гипсово –зеленое, решила не испытывать судьбу. А из кабинета, в след разбегающимся, неслось жизнеутверждающее «не кочегары, мы не плотники, да». Видимо, зубной фей, входил в роль.
Она пришла ко мне в смутные, не всем понятные времена АТО и ЛНРа. Думаю, эти странные и пугающие аббревиатуры, еще долго будут приходить ко мне в ночных кошмарах, но, как говорят, нет добра без зла. Поэтому, наверное, Муза, это единственное, за что я буду благодарна Российским ГРАДАМ и ЛНРовскому сумраку.
Хотя и не приходила она ко мне, так, прибилась, видно откинутая с облака, взрывной волной. Сидела под кустом желтых лилий, перепугано вздрагивая при очередном взрыве. Муза была чуть примятая, с опаленными порохом крылышками, но с гордо поднятым носиком и дрожащими от негодования губками. Ещё бы, она не военная Муза, она мирная и лирическая, в веночке, с колосочками, а тут такое …а она в платье, без каски и броника.
И ей, и мне было страшно. Мы, посмотрели друг на друга, и решили бояться вместе. Сидели надув губки и боялись. Вокруг неиствовал русский мир, холодила душу и нервы русская весна, Мордор, заявлял свои права, впуская на нашу землю сумрачное войско, что-то бахало, шарахало, что-то отделялось, даже, кралось, громко махало трехцветными флагами, в общем, портило жизнь и нервы по полной.
Она посмотрела на меня, и подвинулась ближе. В подвале было сыро и паутина, и мрачно.
- Ну, мы как-то не планировали принимать гостей в подвале, — сказала я, стесняясь, — завтра приберу.
- Я помогу, можно, — несмело спросила она.
- Давай! -утвердила я, и накинула на нее плед.
Так вот она и осталась.
Каждый день мы боялись потерять что-то свое, особо не откровенничали, просто боялись взрывов, человеческой глупости и ненависти. Просто сидели в подвале во время перестрелки и кутались в плед: я, Муза, дети, семья, собаки, кошки, и, даже, песчаная белка в клетке.
Потом оказалось, что боимся мы, в общем-то, за одинаковые вещи: потерять любимые степи, дом, желтые лилии и синие колокольчики, золотистые поля под чистым, мирным, голубым небом, теплое голубое море и желтые песок с ракушками, любовь, детский смех… У нас оказалось столько общего, даже характер, даже выражение лица, даже ехидство.
