– А если ты, гадина. – Алка с шипением выпустила в нежное личико струю дыма, если ты еще раз побеспокоишь его и влезешь в нашу с ним семейную жизнь, можешь пофантазировать, чем это кончится.
Насмерть перепуганная шантажистка бросилась наутек.
Как Журавлев смеялся тогда, как веселился!
– Алка, кинематограф и театр потеряли в твоем лице большую актрису. Нет, тебе надо менять профессию! А ты что, веришь, что
– Уверена, – кивнула она, – уверена, что больше никогда. Ты б ее видел!
Короче, бывшей сплошные благодарности и восхищение, потому что чокнутая девица действительно больше не появилась – как волной слизало, никаких писем и никаких звонков.
– А тебе, Журавлев, мой совет, – закуривая, сказала Алка, – больше не ищи большой и светлой любви. Сам знаешь, чем это кончается. Уж лучше со своими шалавами, Игорек. И точно безопаснее. И, кстати, тебе они больше подходят. Ну скажи, какой нормальной бабе ты нужен? Молчишь? И правильно делаешь! Я тебе скажу: только чокнутой или шалаве.
Но Журавлев на Алку не обижался. Во-первых, спасибо, что помогла. А во‐вторых, она права. Жениться он больше не собирается. Денег у него – кот наплакал. Алименты. Квартира паршивая, машина облезлая, он эгоист и прирожденный мытарь, человек, неприспособленный и негодный для семейной жизни.
После этой безумной Полины очухивался долго, почти год. Был так напуган, что ни о какой связи и подумать не смел. Но, как говорится, думай – не думай…
Появилась Лиана. Белая Лилия. Что говорить, хороша была эта Лиана – залюбуешься. Густые, прямые, ниже талии белые волосы, большие голубые глаза, точеная фигура, длинные ноги. Но он чувствовал, что здесь что-то не так, совсем не так, как она говорит. Так и оказалось: она все время врала – говорила, что родом из Прибалтики, латышка по матери, оттого и русская фамилия Петракова, из семьи потомственных медиков. В Риге квартира, доставшаяся от дедушки-профессора – огромная, больше ста метров. Ну и все остальное – паркет с инкрустацией, старинная мебель, ковры, люстры. Словом, обычная профессорская квартира. Почему уехала в Москву? Надоела опека родителей. Захотелось свободы. И еще есть мечта – стать актрисой. Два раза недобирала ничтожные баллы. «А что делать, сам знаешь, какой там конкурс, да и без блата никуда. Но ничего, я своего добьюсь. Ну да, и еще прописка. Ты же знаешь, как тяжело без прописки». Но она гордая, помощи от родителей не ждет, потому что конфликт. Ссора из-за ее отъезда. Она хочет все сама, им назло заодно, поэтому и пошла в официантки, чем не работа?
– Работа, – соглашался Журавлев. – но как-то… Пьяные клиенты, уставшие ноги, тяжелые подносы, хамство и наглость.
– Мне некуда деваться, – отрезала Лиана. – Я здесь одна и должна сама о себе позаботиться.
Через три месяца ее выгнали из съемной квартиры. Идти ей было некуда, и Журавлев ее пожалел – предложил переехать в Очаково, а что делать? Спишь с женщиной – отвечай. Хоть как-то отвечай, хоть чем-нибудь.
– Живи, – бросил он коротко, – пока не найдется приличная комната.
Но комната все никак не находилась: то дорого, то на выселках, то плохие соседи. В общем, Лиана застряла у него на целый год. Почти ежедневно заводила разговоры о прописке и намекала, что неплохо бы сходить в загс. Журавлев включал дурака и вскоре почти перестал скрывать, что тяготится ее присутствием. Как сожительница она была бесполезна: ни разу не подмела и не сварила даже картошки, валялась на диване, красила ногти, болтала по телефону.
Кстати, из ресторана она скоро уволилась. На вопрос «почему?» залилась слезами:
– Лучше не спрашивай.
Она напоминала ему красивую и ленивую домашнюю кошку – толку ноль, одна шерсть и грязь, никакой привязанности к хозяину, сплошное равнодушие. В общем, любить не за что, только если ты – отъявленный кошатник. Кошатником Журавлев точно не был.
Говорить с ней было совершенно не о чем. Вообще! Ни одной общей темы, ни одного совпадения.
Ушло и последнее – желание. А она все жила, не уходила. Обижалась, плакала, а не уходила.
И вот тут появилась ее мамаша. Крашеная пергидрольная блондинка с хриплым, скандальным голосом и повадками базарной торгашки. Мамаша приехала
Бабой она была ушлой, с перекалеченной судьбой, приспосабливающейся выживать, а куда деваться?
