Тернавский Олег Геннадьевич. Уже почти двадцать пять лет его никто не называл по отчеству. В этом кругу даже имена звучали редко, погоняла были короче, часто подчеркивали статус, да и привычнее они для людей его круга. Шапир – им он стал на зоне и оставался до сих пор. Жаргонное «шапиро» означало «адвокат», если перевести на язык нам привычный. Как-то само собой слово сократилось, сохранив смысл для тех, кто мог бы его понять.
Двадцать лет. Почти полжизни прошло в местах не столь отдаленных и в скитаниях. От того лоха, который впервые переступил порог камеры, уже давно не осталось и следа. К нему обращались за советом бывалые урки и авторитеты, он смог добиться положения. Но то, что было там, на зоне, здесь не имело никакого значения. Поверить, что когда-то он закончил юридический факультет престижного университета и даже считался очень перспективным адвокатом, было уже невозможно. Может, для бомжа он выглядел и неплохо, но узнать в этом усталом человеке, с внимательным, тревожным и оценивающим взглядом, некогда уверенного в завтрашнем дне юношу уже не получалось. Все, что осталось из документов, – паспорт без прописки, с давно истекшим сроком действия и затертая справка об освобождении.
Задумчиво он допивал остывший чай. Странно, когда-то давно, в прошлой жизни, спеша утром на работу, он внимательно рассматривал опустившихся бичей у магазина. Тогда было непонятно, как может человек вдруг упасть и не подняться. Но, что удивительно, их жизнь казалась простой. Найти денег, выпить – и отдыхай. Нет ни телефонных звонков, ни срывающихся нервов, ни тысячи других переживаний. Они казались свободными и, как бы это ни выглядело смешно, счастливыми в своем оптимизме. Олег задумчиво закрыл глаза, стараясь отпустить переживания прошедшего дня. Нужно настроиться и вспомнить все, что прокрутилось в мозгу в течение дня, и то, что он старательно пытался запомнить. Для себя он уже давно все решил и нашел единственный способ оправдать себя и свое существование. Из тайника, который он подбирал долго и тщательно, был извлечен планшет. Старый, затертый, почти не державший заряда, но он работал. И это было главное. Чем ближе казалось окончание работы, тем больше сомнений окутывало его. Все чаще появлялась мысль, что ничего не получится и все напрасно. Хотелось завыть. Не с кем посоветоваться. Не у кого спросить. Он разучился верить и доверять. Он давно один. Если бы кто-то спросил: «Можно ли к этому привыкнуть?» – сил хватило бы лишь на то, чтобы расхохотаться. Нельзя! К этому нельзя привыкнуть!
Почти три часа он провел, склонившись над небольшим экраном. Порой что-то шептал, словно про себя. Порой задумчиво застывал, вдруг преображаясь, и снова оживал, быстро набирая вереницы слов, наловчившись это делать двумя пальцами. Наконец, взглянув на часы, он бережно завернул планшет в пакет. В который раз убедился, что на месте и деньги. Усмехнулся про себя, прикинув, как богат он фоне таких же бродяг. Провел рукой по щеке, недовольно мотнул головой, но все же достал бритву. Самое главное сейчас – сохранить презентабельный внешний вид. Только так он не бросался в глаза и мог рассчитывать на отсутствие внимания со стороны вездесущих патрулей. Утром времени может и не быть. Все приготовления к новому дню начинались с вечера.
Уже засыпая, почувствовал привычную боль, тупо ударившую в виски. О болезнях в их кругу старались не думать. Да и он уже давно смирился с тем, что уже пережил отведенное ему время. Нужно успеть, нужно обязательно довести до конца все, чем живет уже столько лет. Не может судьба, столько раз спасавшая его, дать умереть, когда остался всего один шаг. Это будет слишком несправедливо и слишком жестоко.
