А затем начинается классическая сцена, которая настолько хорошо известна по многочисленным сериалам, что я не до конца уверен, что участвую в ней на самом деле. Я собираю вещи, их немного, скорее даже мало. Удивительно, ведь я провел в этом кабинете четыре года. Значит, я не оставил никаких хоть сколько-нибудь заметных следов. Когда я беру в руки фотографию Марианны в маленькой рамке, у меня снова вырываются всхлипы. Она будет надо мной смеяться, это очевидно. Конечно, сначала, когда я буду рассказывать, она даст понять, что это ее очень волнует, она поддержит меня, когда я заговорю о Румених и о банке вообще, но у нее останется удовлетворение: ведь дела у меня идут нисколько не лучше, чем у нее. Это чувство мне слишком хорошо знакомо, и я ни за что не поверю, что кому-то оно неведомо. Я имею в виду то великолепное ощущение превосходства, которое испытывает каждый, стоящий перед предназначенным в жертву неудачником. Совсем не нужно быть садистом, чтобы радоваться поражению другого. Основополагающий принцип нашего бытия – отторжение ближнего. Каждый из нас – потенциальный соперник, имеющий возможность лишить соседа его доли пирога, поэтому мы радуемся чужому фиаско. Это же естественно. Потому и сочувствие Марианны будет наигранным.
Складываю свои вещи в портфель. Оглядываюсь, пытаясь найти что-то, что помешает мне уйти прямо сейчас, но зацепиться не за что, я на самом деле уже всё сделал. Выхожу за дверь, в приемной вижу мадам Фаруш, на ее лице отражаются радость от причастности к сенсации и ужас. Обмениваемся взглядами, принимаю решение не говорить ничего, никаких прощальных слов, – они все равно оказались бы глупыми и, наверное, странными.
Время обеда, банковские служащие отправляются есть; передвигаюсь среди них по коридорам, в лифте, в фойе, на улице. Для них мое присутствие естественно, они относятся ко мне как к своему. За это я им благодарен, да еще как. К ним я испытываю нежность, потому что они не знают, что я уже снаружи. Мне приходит в голову, что если бы они знали, то, наверное, набросились бы на меня прямо тут, сорвали бы с меня одежду и растащили бы по лоскутку.
Выйти из банка, войти в метро – и это в полдень. Никто из тех, кого не уволили без отработки, не едет сейчас домой. Вхожу в нашу квартиру. Ощущение такое, как будто ворвался сюда без всяких на то прав. Хожу из угла в угол и всё разглядываю. Задаю себе вопрос, что бы мог забрать судебный исполнитель. Здесь есть что взять.
Мы с Марианной сидим на кухне. Никакие разговоры не нужны, все понятно без слов. Теплая атмосфера напоминает о том, что общечеловеческие отношения существуют. Союз двух проигравших, которые знают, что по крайней мере сегодня вечером никто не помешает их единству.
Марианна во всех подробностях передает мне сегодняшний разговор с Вернером. Сначала она не говорит, чем все закончилось, но мне и так ясно. Она старается не пропустить ни одной, даже самой мелкой детали: как, например, у Вернера во время разговора двигался кончик носа или как ее начальник старался найти наиболее безобидные формулировки и при этом буквально утопал в поту.
Марианна готовит свиные медальоны в белом вине, а я делаю салат из кукурузы, авокадо, огурцов, помидоров и моркови. В конце концов она заливается слезами и признается, что с завтрашнего дня, как и я, не работает. Уволена. Быстро берет себя в руки. Мы смеемся – ну что за совпадение! – и продолжаем готовить.
Теперь обстановка действительно становится романтичной. Обсуждаем сложившуюся ситуацию так, как будто являемся членами некой конспиративной секты. Двое, которые уже связаны между собой, но не знают, что принадлежат к одной и той же организации. Говорим о том, что оба стали «отбросами», и нам нравится произносить это особенно обидное слово. Подсчитываем, что вдвоем можем претендовать на сумму около пяти тысяч чистыми, это достаточно для того, чтобы первое время жить, как и раньше. Правда, без работы, с ней покончено, но зато все эти могут катиться к черту!
Отправляемся в постель и окунаемся – уже лежа – в ссору, наполненную уничижительной ненавистью. Предмет спора – выяснение вопроса, кто выключит свет.
На следующее утро Марианна сообщает мне о своем решении съездить на неделю к тете Оливии. Об этом она говорит за завтраком, деловым, благоразумным тоном, понизив голос. Она хочет дать понять, что дискуссии в данном случае ни к чему. Иду ей навстречу. В каком-то смысле мне становится легче при мысли о том, что на некоторое время я от Марианны избавлюсь.
– Ты увидишь, что сейчас это лучше и для тебя, и для меня, – говорит она. Значит, ей нужно не только поставить меня в известность. Она хочет получить мое согласие, дать которое, по ее мнению, мне будет нелегко.
– Если ты на самом деле думаешь, что при сложившейся ситуации нам лучше всего оставить друг друга в беде… – Мои слова доносятся до меня как-будто издалека, кажется, что я обижен. На самом деле я не чувствую никакой обиды. Буду рад, если она уедет.
– Сейчас мы только будем тянуть друг друга вниз.
– Ах, вот как, значит, я все-таки тяну тебя вниз.
