– Кто следующий? – воскликнул Гюн, поворачиваясь к источающей запах пота и страха бесформенной массе слепившихся в ужасе тел. Гидра. Настоящая гидра. Шестисотголовая. Бессмертная. Многоголовая власть. Прижечь каждую голову! Немедленно! Наложить тавро.
– Я – Геркулес! – взревел Гюн и вырвал могучей рукой из липкой копошащейся массы чье-то жирное, податливое тело.
– Не надо, не надо, – бормотало существо с лицом белее снега. Тога соскользнула с его плеч. Сенатор запутался в ткани, споткнулся, упал на колени.
– Прочь голову! Прочь голову! – орал Гюн, вытравливая клеймо на лбу жертвы.
Потом отпихнул ногой разом обмякшее тело и потянулся за следующей жертвой…
– Шестьсот голов лернейской гидры, шестьсот голов гидры, – бормотал он, клеймя. В этот раз была женщина. От страха она обмочилась: на белой ткани расплылось желтое пятно.
От запаха горелого мяса и от боли некоторые из сенаторов блевали. Зато исполнители пришли в возбуждение. Вонь блевотины смешивалась с вонью горелого мяса. Жертвы всегда смердят. Богам на алтари тоже вываливают вонючие внутренности животных. И боги, вдыхая смрад бычачьих кишок, приправленный ароматом благовонных курений, приходят в восторг, и даруют победу.
То, что не удалось двадцать лет назад, теперь сбывалось.
– Сейчас они примут решение о передачи власти Патронам Римского народа, – объявила Береника.
– Невозможно, – сказал кто-то.
Она сначала не поняла, кто говорит. Потом сообразила: Понтий. Тот уселся на чье-то пустующее место и завернулся в тогу, сорванную с одного из отцов-сенаторов.
– Почему? – спросила Береника, хотя уже догадалась о причине.
– Потому что сенаторов в курии двести двадцать семь. А половина сената – это триста. Ни одно решение не будет действительным.
– Куда девались остальные? – Береника обвела взглядами клейменые лбы сиятельных отцов-сенаторов. Неужели удрали? Быть не может! Вход в курию лишь один. Мимо исполнителей никто проскользнуть не мог!
Получалось, что остальных кто-то предупредил. Но кто?
– Искать сенаторов! Привести сюда! Вырыть из-под земли! – Береника почувствовала, что лицо ее каменеет от ярости.
Исполнители кинулись на поиски. Через час нашли двоих. Остальные сенаторы исчезли. Будто провалились в Тартар.
Уже стемнело, когда Береника и Гюн вышли из курии. Форум был запружен народом. Фонари не горели. Как и свет в домах. Но тысячи и тысячи факелов пылали по Риму в непроглядной черноте ночи. И вдруг занялось. В одном месте. Потом в другом. Языки пламени поднимались над черепичными крышами в черное небо.
– Мой дом, – простонал кто-то в толпе.
Гюн захохотал.
– Плевать на сенат. Власть все равно наша, – воскликнула Береника. – Мы – Патроны римского народа, а не жалкие лемуры. И мы сделаем с этим миром все, что захотим.
– А что теперь мы хотим? – спросил Гюн.
– А теперь мы хотим навестить гения Империи. Кажется, у тебя с ним тоже счеты?
Тем временем толпа осадила здание «Акты диурны», охрана не оказала сопротивления, и вскоре из окон редакции полетели бумаги и мебель, телефонные аппараты и бюсты Бенита. По всему Риму исполнители разбивали статуи – Бенита, Постума, императоров, что правили Римом тысячу лет назад. Даже бронзового Марка Аврелия облили черной краской. Но бронзовый Марк, восседавший на бронзовом своем скакуне, как на скале, отнесся к этому стоически.
– Забавно… Кто мог подумать, что после двадцатилетней спячки толпа так легко впадет в безумие, – размышлял вслух Понтий, следуя за Серторием.
На форуме сложили грудами книги, что вытащили из ближайших книжных лавок и подожгли. Но плотные, хорошо переплетенные тома Марка Симиуса «Подъем и расцвет Римской Империи» лежали в огне нетронутыми. На фоне оранжевого – пурпур с золотом. Береника знала, что к утру сгорят и они.
Пока толпа громила алеаториум и сжигала тессеры на костре, а деньги тайком распихивала по поясам и кошелькам, Гимп сидел в пустом зале, как всегда, с повязкой на глазах. Сквозь черную ткань он видел мир в черном свете. Видел, но не находил нужным что-то требовать от этого мира. Человек бы расплакался или пришел в ярость, или кинулся с «парабеллумом» на толпу, видя, как уничтожают его детище. Гений же смотрел равнодушно на царящие вокруг разгром и разор. Он даже находил забавным эту невероятную хрупкость всего созданного: любое творение человеческих рук может исчезнуть без следа. Вечный город кажется вечным, но эту лишь иллюзия – он так же хрупок, как стеклянные бокалы голубого стекла, которые сегодня били без сожаления будущие обитатели идеального государства.
Постепенно крики на улице стали стихать: погромщики отыскали новый объект и устремились туда, выкрикивая бессвязные лозунги. Гимп пытался понять, что они кричат, но не мог. Слова утратили смысл.
И тут в пустом зале раздались шаги. Гений вздрогнул всем телом и обернулся, позабыв, что играет роль слепца. В зале было темно, лампа уцелела только на лестнице, и сквозь черную ткань Гимп видел лишь контур фигуры.
– Кто здесь? – спросил он, озираясь так, как будто был действительно слеп.