– Уходите, – говорю я обоим, но никто не двигается с места. И тогда я перехожу на крик: – Все, уходите!
Еще одна медсестра появляется в дверях и вопросительно смотрит на доктора Штейнбриджа.
Я подчеркнуто обращаюсь к нему, игнорируя Сета:
– Мне не нужны успокоительные. Я не представляю опасности ни для себя, ни для окружающих. Мне просто нужно побыть одной.
Доктор пристально смотрит на меня, пытаясь определить мое психическое состояние. Потом кивает.
– Ну хорошо. Я еще вернусь вас проведать, и тогда мы продолжим разговор.
Затем он смотрит на Сета, который выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание.
– Вы можете вернуться в вечерние часы посещения, если она будет готова вас видеть. А пока давайте поговорим в моем кабинете.
Я вижу, как у мужа напряглись плечи; он утратил контроль над ситуацией. Сет не любит терять контроль. Он не привык уступать. Почему я не понимала этого раньше? Почему увидела все только сейчас?
Сет бросает на меня еще один взгляд и кивает.
– Хорошо. Я вернусь позднее.
Он объявляет это палате, а не мне. Не глядя на меня, он выходит за дверь.
Когда все уходят, я делаю глубокий, судорожный вздох, поворачиваюсь на бок и смотрю в маленькое окошко. Снаружи темно-серое небо плачет мелким дождем. Мне видны верхушки деревьев, и я сосредотачиваюсь на них. Думаю об окне в нашей –
Я погружаюсь в дремоту и просыпаюсь, когда Сара приносит мне обед – или ужин? Я даже не знаю, сколько сейчас времени. Как только я чувствую запах еды, тело вспоминает, что хочет есть. И даже неважно, что кусок мяса серого цвета, а пюре сделано из порошка. Запихиваю еду в рот с пугающей скоростью. Закончив, откидываюсь на подушки с болью в желудке. Глаза закрываются, и я снова засыпаю, когда вдруг слышу голос Сета. Не открываю глаз и делаю вид, что сплю, надеясь, что он уйдет.
– Я знаю, что ты не спишь, Четверг, – говорит он. – Нам надо поговорить.
– Говори, – отвечаю я, не размыкая век. Слышу шуршание бумажного пакета и чувствую аромат еды. Наконец открываю глаза и вижу, что Сет расставил между нам контейнеры – пять штук. Несмотря на больничную еду в желудке, у меня просыпается аппетит.
– Твоя любимая еда на вынос, – сообщает он, улыбаясь уголком губ. Это его самая очаровательная улыбка, ее он использовал в тот день в кофейне. Он смотрит на меня исподлобья и на мгновение напоминает маленького мальчика – ранимого и желающего угодить.
– Я уже поела вкуснейшего больничного мяса, – протягиваю я, разглядывая контейнер с грибным ризотто.
Сет пожимает плечами и робко улыбается. Мне его почти жаль, но потом я вспоминаю, где я и почему.
– Сет…
Я твердо смотрю на него, и он смотрит в ответ. Никто из нас не знает, что делать дальше, но мы оба готовимся в своеобразному эмоциональному противостоянию. Я вижу это в его глазах.
– Почему ты не скажешь правду? – наконец начинаю я. Это ведь основная суть, верно? Если он скажет правду, я смогу отсюда выйти.
Но если он скажет правду, мы можем… Мы можем никогда не вернуться к привычной жизни. И тут я понимаю, откуда сталь в его взгляде. Все дело во мне. Я знаю не только, кто такая Ханна, но и то, что он применил к ней насилие – ударил. Наши отношения никогда уже не станут прежними. Изначально я надеялась, что он захочет быть со мной и только со мной. Но этого никогда не случится, да я больше и не хочу этого. Я не знаю, что за человек мой муж. Вообще ничего не знаю. И тут он говорит неожиданную вещь:
– Правда в том, что ты очень больна, Четверг. Тебе нужна помощь. Я пытался делать вид, что все нормально, играл в твои игры…
Он встает, и контейнеры с едой наклоняются в сторону кровати.
Я так зла, что готова ими в него швырнуть. Он подходит к окну, смотрит наружу и снова поворачивается ко мне. Выражение его лица изменилось. Теперь в нем читается угрюмая решительность, словно он собирается сказать мне нечто ужасное.
– Ты изменилась, – медленно, осторожно говорит он. – После ребенка…
– Нет, – перебиваю я. – Не смей впутывать ребенка.
– Но нам нужно об этом поговорить. Такие вещи невозможно просто оставить позади.
Я никогда не видела Сета таким решительным. Он стоит, сжав руки в кулаки, и мне вспоминается прошлый вечер на кухне. Он выглядит злым, но и печальным одновременно.
Он прав. Я всегда отказывалась говорить о произошедшем. Это было слишком болезненно. Я не хотела отпускать эти чувства, ворошить их снова и снова в кабинете у какого-нибудь психиатра. Мои страдания живы – болезненные и опухшие, они еще гноятся под фасадом спокойствия. Это личное. Я не хочу никому их показывать. Я взращиваю их сама, не даю угаснуть. Потому что пока со мной моя боль, жива и память о моем сыне.
– Четверг! Четверг, ты меня слушаешь?
Меня тошнит от запаха – и даже вида – еды. Я начинаю сталкивать контейнеры с кровати, один за другим.
