Долой Париж! Что дальше? «Pro Piter». Это уже чуть теплее. Это уже не развлечения, а самая настоящая жизнь. Лизы здесь было уже меньше. (Маргарита вздохнула с облегчением.) Фоном был большей частью питерский университет – хоть здесь Амбаров не соврал: в аспирантуре он действительно учился. Фотографий в альбоме было штук сто – Амбаров в разных видах и в разных компаниях. Публика его окружала разнообразная, большей частью свободно-творческая, но в глаза бросался широкоплечий амбал, мигрировавший за Амбаровым из одной фотографии в другую. Он был полной противоположностью Амбарова – тупой качок, без признаков интеллекта или даже намеков на него. Было непонятно, что могло связывать этих двоих. Кроме того, у Маргариты было смутное чувство, что этого амбала она уже где-то видела, хотя было совершенно непонятно, где их дороги могли пересекаться.
Ну не в Лондоне же.
Рассматривая один из последних снимков «Pro Piter», она невольно заулыбалась: в большой компании был Фредерик Норрис, знакомый ей по Оксфордскому союзу. Она знала, что он должен был поехать в питерский университет для сбора материалов к докторской диссертации по Достоевскому. Выходило, что он уже в Питере.
Бросив рассматривать альбомы, Маргарита стала изучать список друзей Амбарова. Труд предстоял нелегкий – 835 имен. Ей повезло: качка звали Анатолием Гриневицким, и был он соответственно в самом начале списка. Место проживания – Санкт-Петербург, про образование – ни слова (а кто бы сомневался!), зато на любимые ссылки залюбуешься: ночные клубы, стрелковый клуб, бои без правил. Зачинатель группы «Пар костей не ломит».
Зарябило в глазах. После заочного знакомства с Гриневицким в голове у нее все окончательно перепуталось.
Как говорил чеширский кот, чем дальнее, тем страньше.
Чтобы привести мысли в порядок, приняла контрастный душ. Вернувшись в комнату, обнаружила поднос с горячим травяным чаем и десятком розеточек, наполненных разноцветным вареньем.
«Ах Дуся», – улыбнулась она. Разину явно повезло.
Плана действий пока не было никакого. Но было ясно одно: загадок и неувязок во всей этой истории уж слишком много. Возможно, Ивану не следует доверяться Лизе. Как бы там ни было, надо его срочно предупредить.
Ход мыслей Маргариты прервал деликатный стук в дверь – Николай Петрович по своему обыкновению зашел пожелать спокойной ночи. Увидев вазу, появившуюся на туалетном столике возле кровати дочери, одобрительно проговорил:
– Молодец, доча, что начала гжельские вазы собирать. Не чета твоим китайским. Сюжет, правда, сырой, недоработанный. Сюда бы, к этому дракону, было бы правильнее Георгия Победоносца подрисовать. Тогда бы и впечатление получилось более цельное, законченное и был бы ясен посыл автора, или, как ты говоришь,
На этих словах Николай Петрович взял цинскую вазу в руки. У Маргариты внутри все похолодело. Думает: повернет он сейчас вазу, а там, на донышке, клеймо – четыре иероглифа, поставленные рукой китайского мастера.
Но ничего, обошлось.
Пожелав Маргарите спокойной ночи, отец удалился.
Когда дом затих, погрузившись в спокойный ночной сон, Маргарита оделась, тихонечко открыла окно и выбралась в сад. Дом стоял у самого крутого края Нагорной Слободы: прямо за садом холм, поросший редким кустарником, резко обрывался вниз.
Считая свое появление на ночных улицах патриархальной части города неуместным, ринулась напрямик. Лавируя между кустов и высохшего борщевика и периодически тормозя каблуками, спустилась в долину довольно быстро, но в несколько заснеженном и растрепанном виде. Дальше пошла по тропинке, протоптанной вдоль задних дворов прибрежных дач.
Вот и дом Ивана. Хорошо, что забор чисто символический, невысокий. Хотя, собственно, нет такого забора, который бы остановил ее.
Перелезла легко и красиво. Она уже была готова возрадоваться скорой встрече с Иваном, как возникло новое препятствие. Перед ней внезапно материализовался Марсик, его любимый лабрадор. Пес посмотрел на нее в некотором недоумении, обнюхал, затем завилял хвостом, лизнул руку и ушел прочь. «Что ж, пес не дурак, как, впрочем, и его хозяин», – рассудила Маргарита.
Путь был открыт.
Вход в дом с колоннами, выходящий на набережную, был слишком ярко освещен. В спальне Ивана, смотревшей двумя окнами во двор, горел мягкий, приглушенный свет.
Тихонько подошла, постучала. Молчание. Постучала еще раз, уже погромче.