Головой я понимала, что да, надо будет отступиться от родителей. А сердце говорило: «Жалко, особенно маму». Вдруг её домой за это не пустят? Ведь раньше, говорят, не пускали. Как же быть? Выходит, она не приедет из командировки, я не встречу её, не сяду к ней на колени, как маленькая, и не буду долго-долго, целый вечер, говорить с ней, закрывшись наглухо от соседей и не зажигая света? Полумрак стушевывает разницу лет и разницу опыта, и можно говорить почти как подруги, и это волнительно и приятно, что мама – моя подруга.
И я чувствовала, что то ясное и стройное, что говорилось в школе – «Вы все пионеры и все Павлики Морозовы наших дней», чему я была готова следовать в школе, обрастало личными деталями и какими-то оговоркам дома, всё у меня в голове путалось, и я не знала, на что решиться.
А татарин Вагиф в восьмом классе на собрании высказал другую точку зрения. Он считал это доносительством на родителей: «Если бы я донес, их бы упекли, и мы бы не выжили. Нам пришлось бежать из своей деревни, и мы прибежали в город, а если бы не сбежали – не выжили бы».
Я никогда не ходила в «Гастроном» – бесцеремонный, нахрапистый, громкоголосый приезжий народ скупал всё подряд – и с удивлением воззрилась на Вагифа. Оказывается, и у него была своя логика жизни.
Я встретилась с папой в первый раз сущностно, когда мне исполнилось десять лет, через консьержку, она же сторожиха подъезда. А во второй раз – в пятнадцать лет, перед его смертью.
В школе я любила Ленина и Хрущева, последнего любила за Фиделя, который приезжал к нам в страну в 1960 году. Общественный восторг и подъем чувствовался нами и в школе. Партия заверяла свободолюбивый кубинский народ, а мы – партию, что будем учиться еще лучше. Это перед вступлением в пионеры. И я верила истово и старалась писать без помарок, переписывая страницу набело по шесть-восемь раз.
А сегодня, выйдя из лифта и намереваясь пропрыгать шесть ступенек до двери, я была остановлена консьержкой и сторожихой подъезда – всё в одном лице. Со мной на темы судьбы еще никто в жизни не разговаривал, а она вдруг спросила, как бы по-родственному:
– Ты что, разве не знаешь, что твоего папу уволили в связи со снятием с работы Хрущева?
И это прозвучало как – «Вас никто не выселяет, но вы уже в обузу министерству и нашему дому».
Я опрометью вылетела из парадной двери. Вот еще новости – в семейные дела лезть. Но на улице, идя в школу, я поняла, что я действительно ничего не знала. Правда, папа теперь дома, а я-то думала, что он в отпуске. Ходит только за рыбой в свою Краснопресненскую высотку, надел фартук, уж не знаю зачем. Может быть, мама его ругала за то, я сижу голодная, приходя из школы? Зато теперь он каждый день наваривает большую коричневую кастрюлю щей и кормит меня.
Но когда я подошла к школе – всё вылетело у меня из головы. Учителя призывали быть верными коммунистической партии, и мы давали клятву хорошо учиться. В школе как раз шла компания собирать металлоломом и макулатуру. Причем макулатура для объяснения сегодняшних политических событий ничего не давала. Ты знаешь, где её взять, куда сходить по квартирам. Газеты попадались свежие, с информационными сообщениями – «За волюнтаризм снять с работы…» и старые – с портретами во всех видах: вот Хрущев с Гагариным, вот Хрущев в Америке, вот с кукурузой, вот громит художников за ненародное искусство. А металлолом многое давал для понимания политической жизни, потому что его мы искали по дворам, а там царило мнение бабушек и пенсионеров на лавочках:
Вот он громил десять лет назад Сталина, вот и мало ему, хорошо, что его спихнули. Ишь, чего захотел! Сталина из Мавзолея выкинуть, чтоб самому потом туда лечь. Вот ему!
Двор не церемонился в выражениях и показывал в сторону Кремля большой кукиш.
Потом мы тащили рельсу из этих дворов к школе. Подземного перехода через Садовое кольцо еще не было. Весь школьный двор был разбит на участки – для каждого класса. Кто больше кучу принесет, тот и победит. И мы хотели победить, но не победили, конечно. Победили старшеклассники.
Когда я пришла домой, мы с мамой продолжили кампанию свержения кумиров с бумагой и карандашом в руках. Доказывали папе нецелесообразность курения. Столько денег ты тратишь зря: двенадцать копеек пачка «Любительских» да умножь на все дни месяца – получается кругленькая сумма. Мог бы себе конфет на эти деньги купить. Что-то он последнее время особенно курить взялся.
По квартирным обстоятельствам детство мое до школы я прожила у бабушки на «Динамо». Старый, еще живой, дачный район города. Квартира на Фасадной была двухкомнатной и коммунальной. В одной – маленькой комнате – жили мои родители – два больших начальника больших московских учреждений – и я с ними. А во второй – люди совершенно нам социально чуждые – уборщица в домоуправлении и шофер.