– Хорошо еще, что бар «Америка» закрылся. Не то остался бы ты с одними долгами.
– Зато с работой.
Судя по глазам, он не уверен, стоит ли смеяться.
– А университет?
– Только ближайший триместр.
– И сколько платят?
– Пятнашку грязными.
– Пятнашку грязными, – повторяет он, мысленно подсчитывая, сколько это выходит в месяц. – А «Найк»?
– Смотрю, зацепила тебя идея, а?
– Да, симпатичная.
– Они мне еще не ответили.
– Никто не отвечает, никто не платит. Что за время…
– А ты насчет моих страстей беспокоился.
– Те гроши, что я тебе оставил по завещанию… – Он выглядывает наружу, на террасу. – Хочешь – спусти подчистую.
Пять евро, вверенных Бруни, ставка на Эммета88. Моя рука, которая, расстегнув бумажник и забравшись внутрь, достает купюру, протягивает ему: мысленно я прощаюсь с деньгами. Но в глубине души знаю: они вернутся, еще и приумножившись.
Ест он с трудом. Горбушка с сыром «Филадельфия», полкусочка курицы, крекеры.
– Себе-то что готовил? – спрашивает.
– Пасту.
– Какую?
– С песто.
– Газ от спички зажигал?
– От зажигалки.
– От спички еда вкуснее.
– Ну ты скажешь.
– Вот дурья башка… Бедняжка Биби…
– Да она тоже не готовит.
– И как же вы?
– В ресторан ходим.
– Ага, ресторан «Позорище».
И мысль, едва отдал Бруни пять евро на ставку: удвоить. Дело за малым: снова раскрываю бумажник, достаю десятку.
Готовили они всегда вместе: он – у плиты, она – между холодильником и мойкой. Пересекались только у разделочного стола, возле кофеварки: резали, потрошили, снимали кожу, заправляли.
Рыбу готовила она, по пятницам. Мясо – только он, зимой в Романье его едят практически каждый день. С наступлением тепла: в полдень – пасту, вечером – овощи с кальмаром на шпажке. А пьяда? Пьяду, как и хлеб, она замешивала сама, без сала, но с оливковым маслом из Монтескудо. Он пьяду никогда не готовил.
Пока нет приступов удушья и болей в боку, паллиативщики заходят раз в неделю: проверить его состояние и скорректировать дозировки. А он уперся: ни в какую не желает носить эластомерную помпу с морфином. Мол, когда надо будет, тогда и приму. Наотрез отказывается от противопролежневого матраса, от кровати с бортиками.
На сей раз медиков двое, и приезжают они только через час после того, как я вызвал скорую: от вспухших лимфоузлов болит спина. Он страдает беззвучно: остекленевшие глаза, одеревеневшие ноги. Вчера пришлось полночи играться с надувными подушками, пока наконец не подобрали удобную позу.
– Ох уж эти мне подушки, – буркнул он, когда уже почти рассвело. – Как в тот раз, когда ты умер…
В тот раз, когда я умер, мы всемером поперлись на ферму Мулаццани, что на восточном склоне Ковиньяно. Весеннее равноденствие, последний год лицея. Мне и еще двоим выпало лезть в загон для свиноматок за поросенком. Схватить, вытащить, по очереди подержать в руках и дружно молить Пресвятую Деву о заступничестве. Раньше животинку приносили в жертву, но теперь нравы смягчились.
Забравшись в загон, я схватил было поросенка, но поскользнулся, а тут и его мамаша сверху навалилась. Меня каким-то чудом вытащили, уже без сознания, поначалу даже в реанимации держали. И вот спустя месяц я возвращаюсь домой, а там он с этими подушками: «Куда положить?», «Давай вот сюда», «Под тебя или сбоку?», – пока мне не полегчало.
– Слушай, Нандо, а если б я взаправду умер?
Он только отмахивается, в своей неповторимой манере умудряясь даже со смертного одра послать меня в задницу.
Потом заводит привычную шарманку:
– Ну, что будем делать?
Вроде упражнения по сольфеджио, сперва потихоньку, изредка, потом все гуще, мощнее: «Что будем делать? Что будем делать?»
Я поначалу переспрашивал, мол, в каком смысле, а он знай себе талдычит:
– Что будем делать?
За такими вопросами скрыто предчувствие конца: так мне сказал больничный психолог. Он словно застревает на этом на час-другой, время от времени спрашивает одно и то же – шепотом, втягивая воздух ноздрями, с силой выдыхая через рот. Потом наконец засыпает. А как только просыпается, вопросы сменяются действиями: он мнет одеяло и простыню, встает, ложится снова.
И снова, по кругу:
– Что будем делать, Сандрин?
Я глажу его по руке:
– А ты чего хочешь?
– Чтоб я сдох, – шипит он сквозь зубы: знакомое с детства ругательство, когда не сходятся цифры или когда он тщетно пытается выкорчевать корень в саду.
Я бросил играть на целых одиннадцать месяцев. А однажды в пятницу, в апреле, начал снова. Было утро, Джулия ушла на работу. Она тогда еще носила каре, а может, уже и нет: вечно я путаю.
В общем, я позвонил в агентство, сообщил, что в конторе не появлюсь, оделся и вышел. Доехав до пьяццале Лорето, снял в банкомате двести пятьдесят евро с текущего счета, еще двести пятьдесят по кредитке и долго сортировал банкноты по номиналу, прежде чем набрать номер и узнать, нет ли местечка за экспресс-столом.
Игра за экспресс-столом: случайные люди без всяких рекомендаций, непредсказуемость по долгам. Цыплята на ощип и налапники[32]. Разгромы и наглый блеф.
