Все языки мира полностью

Дорогие Братья и Сестры!

«Военное положение» застигло нас, ошеломленных, сегодня на рассвете, к вечеру мы убеждаемся: это что-то грозное, и спрашиваем: что будет дальше, что будет завтра? Как нам себя вести?

Следует смиренно признать, что только Бог, который есть Властелин грядущих времен, в точности знает, что будет с каждым из нас завтра, через неделю, через год.

Военное положение вводит новые суровые законы, отменяющие прежние гражданские свободы. Невыполнение приказов властей может привести к жестким карательным мерам, вплоть до кровопролития, поскольку власти…

— Это пропусти! — нетерпеливо перебила меня мать. — Читай про то, как он собирался молить босиком и на коленях.

— Погоди, мам, сейчас я до этого дойду…

Фрагмент, которого она не могла дождаться, как раз начинался:

Церковь защищает каждую человеческую жизнь, то есть и при военном положении будет где только можно призывать к недопущению братоубийства. Нет ценности большей, чем жизнь человека. Потому я сам буду взывать к рассудку, даже если обреку себя на оскорбления, и буду, даже если мне придется идти босиком и на коленях, молить просить: сделайте все, чтобы поляк не поднял руку на поляка.

— А знаешь, мам, что написал Куронь[34]? — сказал я, откладывая листовку с проповедью. — Он написал, что в Польше ждать уже нечего. Остается одно — восстание.

— Куронь не мог такое написать. Это исключено, — решительно заявила мать.

— Не мог? — я достал из кармана последний номер подпольного еженедельника «Тыгодник Мазовше» с письмом Яцека Куроня, тайком переданным из тюрьмы в Бялоленке. — Не мог? Однако написал! Не выдержал. Видать, и у него сдали нервы. Послушай:

На протяжении долгих лет своей оппозиционной деятельности я призывал избегать всяческого насилия. Поэтому считаю себя обязанным поднять голос и заявить, что сейчас свержение оккупационного режима общими силами мне представляется меньшим злом.

— Господи Иисусе! — мать схватилась за голову. — Может быть, это фальшивка?

«Босиком и на коленях…» (Мать восхищена)…

Дальше до конца года только чистые страницы.

Мне вспомнилось стихотворение о пустых карманных календарях, которые старый человек заботливо хранит неизвестно зачем…

Я вернулся на балкон, отыскал в сундуке баночку черного гуталина «Киви», а затем бросил внутрь охапку календарей и захлопнул крышку.

Электронное табло на башенке часов марки «Сони» показывали десять двадцать.

Не опоздать!

Хорошенько начистить туфли!

Надо поторопиться.

Мороз немного ослаб. Термометр за окном кухни показывал минус пять. На безоблачном небе солнце светило ярко, как в разгар жаркого лета.

Я подумал, что еще не так давно отец пользовался каждым удобным моментом, чтобы ухватить чуточку солнца. Загар не сходил у него с лица круглый год.

— Как вы этого добиваетесь, пан Рудек? — допытывались соседки, безуспешно обнажающие на солнце свои анемичные тела.

Мать говорила, что отец в больнице часами поджаривается под кварцевой лампой, — вот в чем его секрет.

— Я? Под кварцевой лампой? На работе? Чепуха… — возмущался он и объяснял, что просто у него смуглая кожа; у людей с большим количеством пигмента в коже загар держится очень долго.

Когда, уже ранней весной, отец всерьез принимался загорать, все необходимые манипуляции он проделывал с едва ли не маниакальным педантизмом.

Каждое солнечное воскресенье, ровно в полдень, открыв выходящее на юг окно, раздевшись до плавок, тщательно натершись маслом для грудных младенцев, он примащивался на подоконнике и загорал с часами в руке, каждые десять минут меняя положение, пока солнце не пряталось за соседний дом.