К моему ресторану «Фонтан» я подъехал за пять минут до назначенного времени и не смог припарковаться. Это и радовало, и бесило.
Мы с товарищами по бизнесу говорим так: у нас есть семья, но никому не запрещается иметь любовницу. Наша семья – это Компания, в которой мы все вместе, но при этом у каждого есть отдельные проекты: Старый несколько лет назад с головой ушёл в ювелирку и рестораны, вместе с Классиком они держат бренд GANSA, а это проектов двадцать, не меньше, открыли всероссийский гастрономический фестиваль «Да, поем!». Сам Классик законнектился с япошками и уже пару лет развивает косметическую линию, успешно или нет, никто не знает, боюсь, даже он сам. Михеич открыл сеть подпольных казино.
У меня в том числе рестораны. Один из моих проектов – сетка японских суши-баров, тридцать шесть точек по всей Москве, никакой лирики, беру количеством, сам суши не ем. Не люблю после того, как попробовал их в Японии и понял, что ничего общего между этими двумя понятиями, кроме названия, нет.
Я не ресторатор, законов и правил построения ресторанного бизнеса не знаю. Вот вилочки-ложечки сам подбираю, это да, люблю кормить друзей, это да. С суперуспешным «Фонтаном» мне просто повезло – год назад я случайно познакомился с итальянцем Джованни, подающим надежды молодым шеф-поваром, у которого уже довольно успешно работал один питерский ресторан. Я каким-то чудом выбил просто золотое место на Театральной площади и под этот проект перевёз Джованни в Москву. На таком месте спрос был бы, даже вздумай мы торговать несвежей шавермой, но это не наш метод. Мы с Джованни за полгода построили архитектурное чудо и поставили, на мой взгляд, просто потрясающую кухню – полуавторскую, полудомашнюю с чеком чуть выше среднего. «Фонтан» стал одним из самых модных мест в Москве, четыреста пятьдесят посадочных мест и средняя наценка на блюда порядка пятисот сорока процентов приносила нам оборот в девяносто миллионов за месяц.
– Аркадий, привет! – радостно подбежал ко мне Джованни. Его сильный миланский акцент был естественным: он смягчал почти все согласные, а особенно «л», говорил очень путанно и сложно, заменял обычные слова на странные конструкции, но я уверен, что он больше играл, утрировал речь, делал её гротескной; просёк, как тащатся от всего этого москвичи. А они охотно шли на Джованни, ведь каждого гостя он встречал как лучшего друга и не важно, что уже через минуту не мог вспомнить их рожи и здоровался заново.
Мы проходили через внушительный зал – там я с удовлетворением не обнаружил ни одного свободного столика, потом вышли на открытую, залитую солнцем террасу – «полянку Мидаса», не меньше, именно тут делались основные бабки.
Все гости повернулись ко входу и, заметив Джованни, зааплодировали не хуже, чем рок-звезде. Он, раскрасневшись, поднял вверх обе руки и артистично раскланялся в обе стороны:
– Угосчайтесь, друзья! – громко сказал он. – Ешьте и пейте у Джованни дома!
Все одобрительно зашумели. Я оставил его позади, а сам, радуясь, что надел непрозрачные солнечные очки, с беззаботным видом направился к центральному столику, с постоянным резервом на моё имя. Итальянская звезда скоро присоединилась.
– Рассказывай, Джованни. Как дела?
– Ну как! Смотри вокруг! Идёт, всё идёт. Этот территория, этот место, очень успешно.
– Всегда так? Полная посадка?
– Семпре[2].
Я открыл барное меню, оно пестрело десятками новомодных креативных позиций от шеф-бармена, его довольная физиономия красовалась здесь же, чуть ниже: «Черноплодный космо», «Молоко бешеной коровы», «Голый Чебурашка», «Малина и соль», «Голубой миланец».
– Голубой миланец, это ты, что ли? – подколол я Джованни и подозвал официантку, спешащую с заказом, – Принесите «Американо декаф».
Она ослепительно улыбнулась и засеменила дальше, её оливковая клетчатая юбочка была словно накрахмалена и поэтому слегка взлетала при ходьбе.
– Твоя задумка? – спросил я Джованни.
– Красивый девушки – важная состав бизнеса, Аркадий.
– С этим спорить сложно. По обороту идем по плану?
– Мульто плана!
– Какие замечания по кухне?
Джованни встал и опять обратился к присутствующим:
– Москва, тебе вкусно? Всё хорошо?
Зал огласился криками и женскими хохотками: «Джованни, мы тебя любим!», «Белиссимо!», «Мульто бене!»[3], «Прекрасно!»
Я удивлялся, как при такой активности: встал-сел-встал, туда побежал-сюда вернулся, – он умудрялся не терять в весе, и скорее был похож на хинкали, чем спагетти.
Джованни поблагодарил всех жестами и, разгорячённый, сел на место:
– Видишь? Всё топ. Со дня в день мы ожидаем этого вашего критика… Володимир.
– Бориса, – поправил я.
– Certo[4], Бориса.
Бориса знала вся Москва. Меня нет в соцсетях, но, похоже, все остальные есть, потому что Бориса читают, комментируют и за что-то любят.
– Я подписки сделал на его аккаунт, – Джованни поёрзал и вытащил откуда-то из-под объёмного живота смартфон. – Смотрю там, гляжу. Лица его не видно, но голос-то мы слышим. Я делал запись включённой всем нашим персоналу. Так что мы по голосу его исчислим.
– Не переживай, – я пожал ему руку. – У нас вкусно, персонал вышколенный, ты на месте… Всё шикардос!
– Джованни не парится! Но он написал плохой отзыв на ресторан ваш друга, который Лев Йурич.
– На «Хочу Хачапури»?
– Вроде… или нет… Секундочку, уна секунда. Да, на «Хочу Хачапури».
Судя по аккаунту, Бориса читало более пятнадцати миллионов человек. И в очередной раз мне стало не по себе от всех этих немыслимых цифр. В советское время хороший тираж газеты или журнала был примерно от пяти до десяти миллионов: «Вокруг Света», «Огонёк», «Юный натуралист». Перед глазами возник отец, внимательно читающий «Правду» в своём любимом кресле: его невозможно было отвлечь до тех пор, пока он не прочтёт всё до последней страницы. Был и абсолютный рекордсмен вроде «Аргументов и Фактов», газета, как сейчас помню, в 90-е годы была занесена в книгу рекордов Гиннеса из-за самого громадного тиража в мире – что-то около тридцати миллионов экземпляров. Представьте только это число, тридцать миллионов! В Дели сейчас живёт столько же. А здесь всего один злосчастный критик, который публикует, что его душе угодно. Хоть каждые полчаса, хоть каждые пять минут! При этом аудиторию он имеет всего в два раза меньшую, чем крупнейшая газета в СССР, и работает сам, без цензуры. В поразительные времена живём.
– Во-о-о-от, – прервал мои размышления тягучий голос Джованни. – Смотри, как он придумал!
Шеф-повар протянул мне телефон с текстом:
От чтения меня оторвал звонок Президента. «…Течёт из всех щелей!!» – интересно, что опять? Я взглянул на часы:
– Ладно, плевать мне на этого Бориса, имел я его ввиду.
Из-за московских пробок я опоздал и подъехал к офису позже остальных. За столом уже переговаривались Классик со Старым, Президент с видом великомученика разбирал бумаги:
– …тогда, в двадцатых числах должно завершиться остекление торгового комплекса «Питер» на Тихорецком бульваре, успеем, – сказал Президент. – Бульдик, заходи! Мы без тебя не начинали.
– Отлично. По какому поводу собрание?
Президент понажимал кнопки планшета, и на одном из дисплеев крупным планом высветилось сосредоточенное лицо Михеича. Мы с Классиком махнули ему рукой.
– Журналистам уже известно, что Бёрна убили, – сказал Президент.
– Этого стоило ожидать, – заметил Классик.
Старый добавил:
– Однако не так быстро…
– Чем это нам грозит?
– Неприятностями. Расследование, проверки, намёки и обвинения в СМИ.
– Да, это неприятно.
– Это больше, чем неприятно, – сказал я. – Затюкают-замучают, как Пол Пот Кампучию.
К этому моменту все уже смирились с фактом смерти близкого друга, и теперь пришло время различных мыслей и домыслов о том, как этот инцидент может повлиять на выигранный тендер и остальные проекты. Лично мне на эти вопросы ответ очевиден – никак не повлияет. Президента, по-видимому, больше всего заботил пошатнувшийся авторитет Компании.
– Чё делать-то? – нарушил тишину изменённый динамиком голос Михеича. – Я, кстати, памятник ему заказал… у этого… Церетели.
После секундного молчания в разговор вступил Классик:
– Выяснили содержание завещания?
– Его так и не нашли, – ответил Президент. – Мы говорили с ним об этом ещё при жизни. Формально у него есть только один наследник – сын. Если бывшая жена и любые третьи лица не упомянуты в завещании, то Борька получит печёнку всю…
– Нам крайне нежелательно, чтобы наследников было много, – сказал Старый.
– Однозначно, – добавил Классик.
– Есть ещё кое-что. Мне звонила жена Бёрна, мало того, что они не могут найти завещание, так и с его личных счетов исчезли все деньги. Их кто-то вывел уже после смерти.
Все реагируют ожидаемым образом: Классик перестаёт жевать, мы со Старым переглядываемся, Михеич не удивляется, видно, Президент поделился с ним информацией как только получил её. Из-за этого только он один выглядит безучастным и продолжает что-то насвистывать себе под нос.
– Да, парни, это не смешно.
– Ты думаешь, кто-то деньги украл? – спросил Старый.
Я повернулся к нему:
– А что, есть другие варианты?
– Я хочу, чтобы мы были предельно честны друг с другом. Вы знаете, что в последнее время Бёрн не доверял никому из нас. Если раньше я хотя бы знал, сколько денег на счету, видел в Тетрадке, то с недавнего времени он перестал делиться со мной и этой информацией. Я только знаю, что он хотел создать трастовый фонд для сына и бывшей жены.
Фонд – это удобно, фонд выступает кошельком, в котором собраны различные средства – движимые имущества, недвижка, даже доли в бизнесе. А самое привлекательное в нём – это отсутствие налога на прибыль, как и то, что имущество в кошельке не может быть арестовано. Надо мне создать семейный фонд, только кого туда включать? Только Макса? С бывшей женой как-то не хочется связываться.
– Пока нет новой, нет и бывшей, – попал Классик в мои мысли.
Я показал ему большой палец.
Из ноутбука послышался голос Михеича:
– Ребят, я это… уже в Питере. Собираю информацию. Скоро вернусь.
Президент махнул рукой, и Михеич отключился.
– Вообще, есть ли вероятность, что Дима жив? – вмешался Классик и, глянув на вытянутые лица акционеров, объяснил. – Чисто теоретически, он хотел выйти из бизнеса, так ведь? Что мы имеем? Личных денег нет, и труп, якобы Димкин, изуродован. А он ли это?
– Не вижу причины для таких инсинуаций, – сказал я. – Ну хотел выйти и вышел бы, кто мешает?
– Согласен, – сказал Президент.
Классик взмахнул рукой: «Это я так. Лирика».
– Хуже всего то, что у Бёрна целых два завещания. Если вы помните, года три назад Димка, разругавшись с родственниками, подписал документ, по которому все его активы после смерти должны быть выкуплены согласно внутреннему распорядку Компании. То есть, исходя из семилетней рентабельности – это ликвидная окупаемость бизнеса, а вырученные деньги должны быть переданы новому наследнику, – продолжил Президент.
– Ну. Справедливо, – сказал Старый.
– Так кто наследник? – поинтересовался я.
– В том-то и дело… Фактически наследником по этой бумаге выступает Компания. Я поясню, по условиям завещания деньги поступают на наш счет с одной оговоркой – мы должны учредить благотворительный фонд имени Бронштейна. Поэтому несмотря на то, что де-юре наследником является благотворительный фонд, он всё равно попадает под доверительное управление Компанией, и, по большому счёту, мы можем делать с деньгами всё, что заблагорассудится.
– Боже мой, – вполголоса проговорил Старый. – Как это похоже на него!
Старый, как обычно, допускал фундаментальную ошибку атрибуции: объяснял поведение Бёрна особенностями его характера, не принимая в расчёт силу внешних обстоятельств. Свои ошибки он, напротив, оправдывал исключительно не зависящими от него факторами.
Президент бубнил, что отсутствие завещания – это нешуточная проблема, а бумага, подтверждающая наши права на деньги Бёрна, вообще сильно усложнит нам жизнь. Закончил он торжественно: «Поздравляю, парни, теперь все мы – партнёры, имеющие просто идеальный мотив для убийства!»
– Особенно вы, господин Президент, – подколол я.
Ещё одна долгая пауза.
– Я правильно понимаю, у семьи теперь денег нет? – спросил Классик.
– Правильно понимаешь.
– Тогда следующий вопрос. Когда займёмся организацией благотворительного фонда?
– Давайте подождём ответа от семьи.
– Все же мы должны соблюдать комплаенс[5]. Надо срочно найти завещание или предъявить куда надо имеющийся у нас документ о создании благотворительного фонда, – сказал я.
– У нас есть два путя, помните такой анекдот? – Президент моргнул и потом сказал: – В общем, надо решать, парни.