Голое пространство строящегося объекта на Боровицкой было совершенно пусто. Сплошной бетон. Я стоял у оконного проёма, курил электронную сигарету, выпуская химический пар на улицу, и думал, в какую же дерьмовую историю, грозившую полной потерей репутации и тюремным сроком, я попал полгода назад. Уже три месяца нахожусь в подвешенном состоянии, не зная, договорюсь ли я о снятии обвинений или сяду по самой позорной статье. Президент был зол и больше отмалчивался, а сейчас, после смерти Бёрна, ему вообще не до меня. «Ну и хорошо», – я поднёс к губам гаджет и жадно затянулся. Почти каждый день просыпаюсь с лающим, как у туберкулёзника, кашлем, который выворачивает наизнанку. «Всё дело в этих электронных палках», – думал я, при этом не переставая парить. Периодами я прямо физически чувствовал, как вязкая жижа обволакивает горло и приторным комком падает в лёгкие.
Как, оказывается, сложно в наше время удалить информацию из интернета! Она распространяется молниеносно, многократно дублируясь на крупных порталах, затем растаскивается по социальным сетям, обсасывается в пабликах и намертво застывает на каналах в кроссплатформенных мессенджерах. Ссылки имеют свойство размножаться, как долбаные мухи. Моя служба безопасности отправила не один десяток жалоб поставщику услуг защищённого хостинга и новостных агентств с требованием немедленно принять меры против издания, опубликовавшего историю. Такие же письма параллельно получили поисковые системы, мол, исключите страницы из выдачи, но, как известно, подобные процессы тянутся месяцами, а за это время информация успевает просочиться во все щели интернет-пространства. Дались же мне эти близняшки?! Ещё как дались!
Наша индустрия управления имиджем развита не хуже, чем в прогрессивных странах, я нашёл приличное количество сервисов по обелению репутации. «Любой человек с деньгами может изменить реальность» – таков их девиз, но это не совсем так, а иногда и совсем не так. Выскрести информацию отовсюду стоит очень дорого, и никто не даёт гарантий, что она, как чёрная плесень, не вылезет в другом месте. Да и как быть с копиями, их успели сделать тысячи пользователей, тот же «Рынок яйценосов»?!
Мы сразу отмели мелкие мусорные компании и оставили только одну серьёзную фирму, гарантирующую успех и мониторинг. Кто бы мог подумать, что такие сервисы – прибыльный современный бизнес?! «Изменить реальность» мне стоило порядка восьмидесяти пяти тысяч долларов, и это, кстати, не предел. В агентство обращаются рестораны с просьбами удалить негативные отзывы, липовые миллионеры, бывшие министры, создатели криптопирамид, ну и удачливые бизнесмены, вроде меня.
Моё имя было известно в экономических кругах. Также меня знали как видного собирателя предметов искусства. А теперь я ещё и извращенец. То есть, узкий круг когда-то признал меня за мои заслуги, но широкую известность я получу благодаря сомнительным привычкам. Мои знакомые будут теперь вспоминать меня, когда речь зайдёт о секс-скандалах. Я живо представил себе, как они переговариваются, смакуя подробности: «Таким приличным человеком казался… а выяснилось, что путается с малолетками. Он им в дедушки годится. Ты слышала, что о нём говорят? Наш Антон Павлович, оказывается, переодевается в женскую одежду и нанюханный хромает по своему замку. Все уже знают об этом». Неужели так и будут говорить? А что скажет моя дочь? Она, наверное, подожмёт губы в неудовольствии и буркнет, что её это не касается. Что скажет моя жена, я и так знал, скорее всего, что-то про «урода-садовода».
Господи, всю свою жизнь я был заядлым любителем запретного, так неужели сейчас, когда я стал миллиардером, у меня не осталось простого человеческого счастья быть забытым? Я бросил вейп на бетон и раздавил его наконечником трости – горчит.
В первый раз я вошёл во Дворец бракосочетания в возрасте двадцати четырёх лет под руку с очаровательной проституткой Мариной. Тогда я ещё соблюдал правило «Сказал слово – женись». Тогда для меня Марина была не проституткой, а девушкой, принимающей финансовую помощь. Ах, ни одна из моих женщин не целовалась так сладко: её рот был мягким и сочным, как огромная, напичканная химозой клубничина, но, воистину, она была монструозна в своём желании обладать мной. Или, может, моими деньгами, поскольку передвигалась она по Москве со скоростью «тысяча долларов в час». «Маринка тебе настолько дорога, что ты найдёшь и подешевле», – с внезапно обнаруженным у себя юмором пошутил Старый.
Я каждый день приходил домой поздно и подвыпившим, иногда за полночь, а по выходным – и под утро, и еженедельно проживал омерзительные или даже позорные сцены. Марина взяла привычку поджидать меня и, когда я, наконец, вваливался в прихожую, обнюхивала меня с ног до головы, выворачивала карманы и устраивала громкую истерику, которую слышно было в Ленинградской области. Однажды после очередной попойки я проснулся и понял, что лежу на кровати абсолютно голый, трусы от Лагерфельда, за триста баксов, между прочим, валяются на полу, а Марина держит ножницы около моего упавшего члена, любовно его поглаживая.
– Как-нибудь чикну наше сокровище, – сказала, как отрезала.
На следующий день я был первым в очереди во Дворец Бракосочетания, чтобы подать на развод, благо детей у нас не было, и всего через год я женился снова. На сей раз моей пассией оказалась рассудительная Рудольфовна, строгая еврейская женщина с высокой кичкой. Хороших качеств у неё было не счесть в буквальном смысле, то есть не счесть ни одного: не интеллигентная, не добрая, не очаровательная, не заботливая, к тому же ещё не курящая и не пьющая, но с каждым днём я всё более чувствовал с ней родство душ. Кроме того, рассудил я, из-за своего характера она будет более расчетливо относиться к браку и позволит мне некоторую степень свободы в обмен на комфортную жизнь без забот. Да, тут я всё верно рассчитал.
В моем случае, эта самая, запланированная степень свободы вышла из-под контроля. Сначала она стала потихоньку просачиваться между шандоров, а затем и вовсе прорвала шаткую нравственную плотину. Хорошо помню, с чего всё началось. Ещё лет пятнадцать назад, когда мы жили в Петербурге, с ныне покойным приятелем сняли трёх тёлок и небольшой коттедж в пригороде на все выходные. Дом был укомплектован, но в разгар веселья вечно что-то кончалось: то презервативы, то бухло, то спешно приходилось завозить ещё дури. Вот с того самого дня в голове прочно засела идея секс-вечеринок. Я не мог спать, ворочался, потому что воображение рисовало мне красочные картины коллективного блуда в роскошной обстановке. Перед глазами стоял бал Воланда и обнажённая Гелла.
Моё возбуждение по резкой траектории незаметно переросло в устойчивое желание, поэтому решиться на первую вечеринку было несложно: дикая потребность, пусть и временной иллюзии, властвования над женским телом и душой подгоняла меня и делала неуязвимым перед страхом разоблачения. Так получилось, что эта первая вечеринка и лишила девственности мою совесть. К сожалению или к счастью для таких, как я, порочные влечения быстро масштабируются и не поддаются контролю. Размах вечеринок становился всё грандиознее, я упивался ими: они длились по несколько дней, скромные таунхаусы сменились особняками. Вскоре о них знала вся Москва! Пришлось разбираться с Президентом и Рудольфовной, которая, скажем справедливости ради, ограничилась малым – виллой в Италии. С Президентом, как всегда, было сложнее.
Я всегда был в курсе всех специфических особенностей своих внутренних ресурсов, включая генетически обусловленные, умел трезво смотреть на себя. С годами научился держать при себе личную информацию, мало говорил, больше слушал и выработал у себя способность только при крайней необходимости и очень избирательно раскрывать собственную подноготную. Это всегда подкупало людей. Именно поэтому, когда скрывать от компаньонов размах увлечений уже было невозможно, я пригласил Президента лично посетить одну из вечеринок. Сказал, что погружение в чувственную сферу – это путешествие. Объяснил, что мне нравится исследовать «ойкумену» современной чувственности, поскольку этого требует мой не обременённый морально-нравственными границами западный модус сексуальности. Президент возразил, что западная сексуальность всё более и более тяготеет к рецессии: подростки и молодые люди всё реже занимаются сексом. На что я ответил, что «на уровне биохимии это никоим образом не относится к зрелым сексуально раскрепощённым личностям». Тем более, чтобы получить контроль над своим самочувствием и самоидентификацией, а также чтобы ослабить контроль разума, скованного нашей весьма активной деятельностью, приходится временно находиться под сексуально-медитативным воздействием. Низкоэнергетическое состояние опасно! Да, такие вечеринки мне нужны для поддержания состояния постоянного сексуального возбуждения, которое, подобно индийским мантрам, даёт заряд для движения вперёд и помогает восстановиться. В отрицании сексуальности нельзя научиться её контролю!
К моему удивлению, после этого диалога он согласился приехать, правда, на особых условиях: не снимать одежду, ничего не употреблять и не быть занесённым в базу данных.
– Куда ты хочешь приехать? – удивился я. – Это мы тебя повезём. Встречаемся ровно в 19.45 на заброшенном железнодорожном вокзале станции «Ленинская».
Вокзал выглядел так, будто его слегка потёрли наждачкой: был весь изношенный, кокетливо запущенный; через это выражалось его особое обаяние. Я нашёл Президента одного-одинёшенького в главном зале рядом с «призраком коммунизма», а именно, рядом с памятником вождю революции без головы.
– Красиво, да? – спросил я. – Потрясающее здание. Настоящее произведение искусства, построено в 1954 году. Эти величественные колонны… Стиль, как ты мог догадаться, – сталинский ампир.
– Владимиру Ильичу ты голову оторвал?
– Что ты, нет, конечно! Мародёры поганые. Здание не охраняется, вот и лезут тут разные. Возьми свой билет. – Я протянул ему типовой проездной документ с указанием даты, времени, номера вагона и штрих-кодом. – Помнишь, я говорил тебе, что погружение в собственную сексуальность – это всегда путешествие? Добро пожаловать на мой «Коморэби». Японцы по части нейминга всегда в топе. В данном случае «Коморэби» – это узор тени при падении солнечного луча на дерево. Это слово, как и я сам, состоит из трёх частей: «побег», «дерево» и «солнце». Тут очень глубоко, я как-нибудь тебе поподробнее объясню эту философию.
Президент кивнул. По дороге на перрон через слегка замусоренный зал ожидания я объяснял, что все приглашённые гости получают такие билеты, они идентичны обыкновенным, и его владелец всегда может заявить жене, что отправляется в рабочую поездку. Раньше у нас были золотые карточки с изображением глаза, но это мало того, что пафосно, так ещё и подозрительно. Приходишь ты такой домой, а жена у тебя из кармана извлекает тиснёную визитку с символами, где был? Сразу понятно, где: либо на собрании масонов, либо на секс-вечеринке, тут выбор небольшой.
– Ты его не теряй, – предупредил я, обернувшись. – У тебя свободный доступ во все вагоны, мало у кого такое есть, так что билетик придётся предъявлять каждый раз, когда захочешь войти, а иногда и чтобы выйти, – против воли хихикнул я.
Президент в недоумении покрутил билет и положил его в правый карман пиджака.
Мы вышли на пустынный перрон, большое электронное табло показывало время без двух минут восемь. Немного постояли под мой бессмысленный трёп о том, что вокзал надо бы в самом скором времени отреставрировать. Я мечтал привезти сюда новые скамейки, вычистить всё до блеска, прикрутить голову Ленину, отштукатурить и покрасить, задекорировать все внутренние помещения, но тогда нужно ставить охрану, а это привлечёт ненужное внимание к моему вокзальчику. В общем, меня разрывали противоречивые чувства, о которых теперь знал и Президент.
Вдалеке показался движущийся поезд, Егор смотрел на него как на новогоднее чудо. Потихоньку усиливался стук колёс, приветственный гудок оживил молчаливую станцию, и, когда чёрный блестящий поезд с золотыми полосами, вздохнув, остановился перед нами, Президент, наконец, посмотрел на меня:
– Ты серьезно купил для секса целый поезд?
– Да. «Коморэби»!
Дверь заскрежетала и распахнулась, проводница, роскошная баба с рыжими волосами, улыбнулась нам и потребовала билеты. Она была одета в униформу, сшитую по моим собственным лекалам. Сами понимаете, на кого она была похожа… на женщину из моих снов.
Президент пошуршал в кармане и предъявил билет.
– Добро пожаловать, господин Президент, – сверкнула глазами проводница.
Я зашёл следом за Егором и незаметно подмигнул ей.
Поезд был воистину помпезный: девять вагонов по аналогии с Дантовым адом, стилизованных под самые сокровенные нужды. Мы оказались в тамбуре.
– Каждый вагон не похож на предыдущий, а в некоторые лучше и вовсе не заходить, – предупредил я.
Поезд тронулся, и мы с Президентом пошатнулись. Он потянул рычаг, и дверь отъехала в сторону, пропуская нас вперёд. Там за столами сидели люди, пили бренди, курили сигары, отдыхали и разговаривали под джаз. Нет, они были полностью одеты. Я называю эту зону входной, здесь никогда не бывает битком, сюда приходят передохнуть или провести время те, у кого нет настроения на погружение. Я даже почувствовал, как Президент расслабился. Наверняка думает, что, в крайнем случае, может отсидеться здесь, пока мы не прибудем обратно на станцию.
– Один мой приятель, – рассказывает джентльмен в кремовой рубашке. – Прилежный семьянин, лет пятидесяти с хвостиком, у него жена и три дочери, но вот как-то раз, когда вся женская часть вернулась из отпуска, то обнаружила использованный презерватив прямо в домике Барби.
Весь вагон утонул в смехе.
Мы двинулись между рядами, нас никто не удостоил и взглядом. Кто-то крикнул:
– А я давно уже предлагаю принять закон, чтобы измену после пятидесяти переименовать в подвиг!
Новый взрыв смеха. Мы подошли к дверям, и провожатый, услужливо поклонившись, впустил нас дальше:
– Восточная комната.
Президент замирает в проходе, осторожно вытягивает шею, пытаясь рассмотреть, что впереди. Широкий тёмный коридор привёл нас в вагон из тёмного дерева и золота. Стены украшены инкрустацией по дереву с китайскими иероглифами, ручная работа. Открытый бар предлагает азиатские закуски и сладкие тягучие коктейли. В полутьме практически ничего не видно. Здесь комната релакса, можно делать любой массаж, пара кушеток свободна, я поискал глазами Эцуко, но её не было видно, жаль, скорее всего, занята. Эцуко, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя! Э-цу-ко… – примерил я к новому имени любимую реплику.
– Ты чего застыл? – Президент потянул меня за рукав.
– Вагон-ресторан, – объявил провожатый.
В углу – накрытый стол, не хуже, чем в «Англетере». Президент устремился к нему – единственному месту, где одинокому гостю можно было приткнуться без риска выглядеть невостребованным. Рядом со столом разговаривают, держась за руки, две девушки с голой грудью. Они украдкой поглядывают на Президента с презрительным любопытством: он единственный здесь, кто явно чувствует себя неуютно. Только он не знает, куда деть руки, хочет спрятать лицо, словно стесняясь, что оно не закрыто. В этом вагоне вообще много молодых людей: некоторые из них одеты безукоризненно, большинство ходят в неглиже, но общая картина довольно эстетичная, несмотря на многообразие форм и размеров.
Видно хорошо: центр освещён ярко, в глубинах вагона полумрак. Неприличные стоны смешиваются со звуками разговоров и наполняют открытое пространство гулом. Немного в отдалении оживлённо беседует группа: несколько голых мужчин и женщина в коротком чёрном пеньюаре. Женщина немолода, но красива, стоит приосанившись, одной рукой опирается на стену японских махровых камелий, острыми ногтями сдавливая бутоны, другой приподнимает бокал и соблазнительно смеётся. У неё кожа цвета миндального масла.
– Слушай, не так и страшно, Антон Павлович, – сказал Президент.
– Почему должно быть страшно? – обиделся я.
Мужчины активно поддерживают разговор, бесцеремонно разглядывая её округлые бёдра, у всех одинаково голодный, пожирающий взгляд. У кого-то эрекция, но не у всех. Всё же очевидно, что она внушает им отчаянное желание обладать собой.
– Пойдёшь дальше? – спросил я.
– Идём.
Следующий вагон – собрание редкостей. Мой изогнутый антикварный диван, приобретённый во французской деревушке Пюисельси заняла пара: девушка, широко расставив ноги, выставив себя на всеобщее обозрение, нежно поглаживает голову молодого парня, тощего и гладкого, который сосредоточенно облизывает её проколотый сосок. Второй рукой она настойчиво ласкает себя, массирует и погружает внутрь мокрые пальцы.
Ещё двое мужчин внимательно наблюдают за этой картиной. В тусклом свете у одного из них поблёскивают мелкие капли пота над верхней губой, соскальзывают и теряются в чётком контуре жёсткой щетины. Мужчина напряжённо следит за хаотичными движениями, то и дело проскальзывающего в колечко пирсинга языка юноши, крепко сжимающего свой внушительного размера член.
Похоже, открытый вуайеризм возбуждает не менее тайного. Наблюдавший мужчина требовательно обхватывает своего спутника за бедра и опускается на колени. За окном мелькает Москва.
– Дальше? – спрашиваю я.
Ещё через вагон моя любимая комната шибари. Там, под потолком, в лёгком трансе извивается, зафиксированная кручёными верёвками, потрясающая блондинка. Натяжением и гравитацией её предельно изогнуло в воздухе, она приняла максимально незащищённую позу: хрупкие руки крепко связаны за спиной, ноги растянуты в вертикальном шпагате, голова опущена вниз.
Туда допускают не всех, но Президенту с безграничным доступом, естественно, можно будет пройти. Сомневаюсь, правда, что его может такое заинтересовать. С философской точки зрения японское искусство эротического связывания, переплетения и пересечения – всё это о доверии, безграничной передаче власти, подчинении и эстетике. В этом случае мужчина полностью доминирует над женщиной так, что даже её базовая способность в передвижении зависит только от него. Чисто асоциальная форма поведения, хотя, если посмотреть с другой стороны, исключительно социальная, основанная на чутком взаимодействии с партнёром и безусловной эмпатии. Вряд ли Президента может возбуждать беззащитность, он, скорее, обуреваем охотничьими инстинктами: искать, обхитрить, настичь.
Новый вагон и новые впечатления. Нам объявляют:
– Вагон-бар…
Обставленный, как сказал бы Набоков, с привкусом пряного мотовства, – как стопочка густого вишнёвого ликёра, как стодолларовая купюра, оставленная на чай при счёте на тысячу рублей – так официант открывает папку для расчёта, смотрит непонимающе, с трепещущей радостью, а я, благосклонно киваю, круто разворачиваюсь, одновременно накидывая пальто непременно на одно плечо, и выхожу в ночь…
Президент механически берёт тарталетку с чёрной икрой и бураттой, закидывает в рот. В центре стола громоздится большой чёрный фонтан, нежно выталкивая пенистое розоватое вино в пологую чашу с лепестками. Обожаю секс с привкусом готических сказок. Рядом с едой вперемешку стоят продолговатые сосуды, доверху наполненные моим любимым составом, складывается впечатление, что закончиться он, априори, не может. Каждый из гостей имеет при себе набор из позолоченной соломинки, ложечки и пластиковой карты. Люди подходят парами или поодиночке, техничными движениями чертят, вдыхают, втирают. Один молодой парень, потягивающий из трубочки что-то отдаленно напоминающее тягучий апельсиновый ликер, неожиданно смачивает палец слюной и погружает его в емкость. Затем, не говоря ни слова, заставляет свою спутницу прогнуться и обильно смазывает её между ног.
Глаза Президента округляются, он запрокидывает голову и закрывает их – я не могу понять, размышляет он или получает удовольствие.
Недалеко от нас стоят две красотки в абсолютно одинаковых жёлтых платьях, их щёки лопаются от молодости. Одна из них взмахивает светлыми волосами и подходит к Президенту, говорит вкрадчиво:
– Вы часто бываете здесь?
Он не сразу понимает, что обращаются к нему, и в недоумении открывает глаза:
– Я… нет.
Она смеется:
– Я вижу. Это моя сестра.
Она указывает на свою близняшку, и та резво машет ему рукой, – её жёлтое платье сползло наполовину и оголило всю верхнюю часть.
– Прошу меня извинить, – Президент делает несколько шагов назад и поворачивается ко мне.
– Пойдём дальше? – спрашиваю я.
Но Президент не уверен.
Я с удовольствием отмечаю, что он разворачивается и выходит из вагона. Я за ним – и уже не Москва проносится за окнами, а французские деревушки. Президент возвращается обратно в третий вагон, решительно подходит к группе людей, где соблазнительная женщина с бокалом в руках всё ещё находится в центре всеобщего обожания.
Президент подходит, и голые мужчины с раздражением смотрят на него.
– У вас не найдётся сигары? – обращается он к курящему.
– Нет, я курю джоинт, – бросает тот. – Сигары есть в восточной комнате.
– Я забыл, где она, – Президент устремляет прямой взгляд на женщину. Она перестаёт улыбаться и внимательно смотрит в ответ.
Меня в очередной раз восхитило собственное умение сканировать психологическую сущность других людей. Я редко себя хвалю, обычно сдерживаюсь, но здесь просто песня какая-то. Понимаете, есть в этом что-то невероятное… люди, в частности, Президент, думают, что их идентичность всегда под контролем, но я-то знаю, как они меняются, попадая в мой поезд; распутник становится просто путником, девственник – чувственником, лейтенант – доминантом.
Я учёл, что Президент будет находиться в ситуативном контексте, сильно или заметно искажающем его обычное поведение, станет более чувственным и готовым к тактильному сближению. Выбирал среди женщин от тридцати восьми до сорока двух и такую, чтобы обязательно лицо было породистое, немного хищное, вот так и нашёл прекрасную бабу Соню. Сердце коллекционера бьётся быстрее, а глаз горит ярче, когда он видит образец, достойный своей коллекции. Эта женщина словно была рождена для съёмки в рекламе кофе или чего-то такого же эстетичного, обязательно с мерцающими свечами, чашкой горячего напитка или, быть может, тонкой струйкой табачного дыма в полумраке. К декорациям я подошёл как умелый художник-постановщик: разместил Соню в отдалении и окружил мужчинами, в расчёте на то, что Президент обязательно обратит внимание на что-то востребованное, но не выставленное напоказ.
Президент удалился, и я, окрылённый появлением у себя рычага на центр принятия решений, подкатил к близняшкам в жёлтых платьях. Кто знал, что сила рычага уменьшается пропорционально возрасту девчонок?! Тогда, увы, у меня не было времени подумать об этом основательно. Дались мне эти близняшки? Ещё как дались.