Кламс Жоржобер никогда не держал в кармане больше 10 франков. Остальное он откладывал, чтобы всегда ощущать себя недостаточно богатым. В тот миг, когда его жена — красавица Гавиаль — родила дочь, он решает заняться воровством, чтобы удовлетворить растущие желания супруги.© rusty_catВпервые опубликовано в журнале «Дан лё трен». Входит в сборник «Волк-оборотень», 1970 г.
Кламс Жоржобер смотрел, как его жена, красавица Гавиаль, кормит грудью плод их любовных восторгов, трехмесячного крепыша (полу — женского), что, впрочем, для последующего развития событий значения не имеет.
В кармане у Кламса было одиннадцать франков, а завтра нужно было платить за квартиру, но ни за что на свете не прикоснулся бы он к тюфяку, набитому тысячефранковыми банкнотами, на нем спал его старший сын, которому двенадцатого апреля исполнялось одиннадцать лет. Кламс всегда держал при себе только купюры и мелочь общей суммой до десяти франков, а все остальное откладывал. И посему в эту самую минуту он считал, что у него только одиннадцать франков, и остро сознавал ответственность, которая ложилась на новорожденных.
— Я от дочери не отказываюсь, но ведь ей уже четвертый месяц, — сказал он. — Пора бы и помогать семье…
— Послушай, — ответила его жена, красавица Гавиаль, — может, подождать, пока ей исполниться шесть (месяцев)? Рановато таким малышам работать, у них от этого бывает искривление позвоночника.
— Это верно, — сказал Жоржобер, — но надо что-то придумать.
— Когда ты мне купишь коляску для ребенка? — спросила Гавиаль.
— Я сам ее сделаю: старый ящик из-под мыла, колеса от «паккарда», и все. Дешево и сердито. В Отейле все малыши… разъезжают в… Черт возьми! — вдруг закричал он. — Придумал!..
Красавица Гавиаль, семеня, вошла в огромный подъезд дома нумер сто семьдесят, — как сказала бы Каролин Лампьон, известная бельгийская звезда, по проспекту Дерьмоцарта. Коридор был выложен черной и белой плиткой, слева находилась лестница с перилами из кованого-перекованного железа, спиралью обвивавшая шахту лифта в стиле Людовика X, работы Буль-Буля (но это была подделка), а под лестницей стояли две роскошные детские коляски от братьев Бюстишон и Мана с подушками из белого кроличьего меха и ожидали явления благородных отпрысков: первая — прославленного семейства де Кольте де ля Фрикадель, вторая — Марселена дю Бланманже.
Длина предыдущей фразы позволила красавице Гавиаль спрятаться за ней и пойти незамеченной мимо привратницкой. Следует прибавить, что Гавиаль, в элегантной юбке типа «нью-лук», из-под которой выглядывала столь же элегантная кружевная нижняя юбка (оставшаяся у нее от первого причастия), бережно несла свою дочь, дарованную ей Господом в результате удачного контакта с мужем, Кламсом Жоржобером.
С первого же взгляда красавица Гавиаль поняла, что коляска юного де Кольте была в лучшем состоянии, чем коляска дю Бланманже. И точно: ведь второй, гадкий мальчишка, пускал в нее ручьи каждый раз, когда его нянька встречалась с молодым жеребцом. Странный рефлекс, ибо шестью годами позже отец юного дю Бланманже скончался, разорившись на скачках… Но не будем предвосхищать события…
С самым непринужденным видом Гавиаль вошла в кабину лифта, поднялась на второй этаж и спустилась пешком, чтобы консьержка ее увидела. Потом, подойдя к коляске, нежно положила на подушку из кроличьего меха, набитую как дура, свою дочь, по имени Вероника, — мы уже разъясняли выше способ создания последней.
Гордо вскинув голову, Гавиаль вышла из подъезда и, толкая коляску, повезла ее по проспекту Дерьмоцарта.
Кламс Жоржобер, муж Гавиаль, ждал ее в ста метрах от места происшествия.
— Отлично, — сказал он, осматривая коляску. — В магазине ей цена тридцать тысяч. Ну, тысяч двенадцать мы за нее выручим.
— Это мои двенадцать тысяч, — уточнила Гавиаль.
— Ладно, — сделал Кламс широкий жест. — Это первый опыт, и провела его ты. Все правильно.
— Через час вернешь мне его? — спросил Леон Додилеон.
— Конечно, — успокоил его Кламс.
Он надел шлем Леона и посмотрелся в зеркало.
— Ничего! — сказал он. — В самый раз! Прямо как настоящий мотоциклист.
— Давай, — сказал Леон. — Жду здесь через час. Час спустя Кламс остановил перед домом, где жил его старый приятель, блестящий мотоцикл марки «нортон» со щитками, доходившими до самых осей.
— Неплохо, — сказал Леон. Он ждал перед дверью дома, поглядывая на часы.
— Ему цена в магазине двести пятьдесят тысяч, — сказал Кламс. — Раз он без документов, поскольку я только что его украл, значит, больше ста тысяч за него не выручить. Но я все-таки не зря брал у тебя шлем, а?
— Еще бы, — ответил Леон Додилеон. — Послушай-ка… Может, возьмешь мой мотоцикл вместо этого? И никаких хлопот с бумагами…
— Ладно, — согласился Кламс. — У тебя ведь тоже «нортон»?
— Да, — сказал Леон Додилеон. — Но без трехзубчатого сцепления с гибкой передачей, как у этого.
— Да я не отказываюсь… Идет! — ответил Кламс. — Может, я и прогадаю, но для друга не жалко.
Кламс продал мотоцикл Додилеона за сто пятьдесят тысяч и, пока его друг сидел в тюрьме, купил себе красивую шоферскую форму вместе с фуражкой.
— Понимаешь, — объяснял он жене, красавице Гавиаль (которая слушала его с миндальной улыбкой, уплетая миндальное пирожное, в то время как Вероника потягивала из рожка шампанское старых добрых времен), — никому ведь не придет в голову остановить машину дипломатического корпуса, особенно с шофером.
