Не съеденные макароны требовалось утилизировать. Я взял большой чан с объедками и пошел на помойку. Сам. Без охраны. Работникам кухни это разрешалось (вот они — привилегии функционера). Я нес алюминиевую емкость по пустому коридору, когда дежурный крикнул:
— Адвокат к Навальному!
На обратном пути я столкнулся в том же коридоре с человеком. А вот и Навальный, подумал я. Теперь хоть буду знать, как он выглядит.
— Привет, — сказал я так, как будто мы вместе съели пуд «Доширака».
— Здорово, — ответил он так, как будто совместно съеденного «Доширака» было немного больше.
Так состоялось знакомство Навального со мной.
Когда я вернулся в камеру, выяснилось, что поступило пополнение. Пополнение представляло собой Петю Верзилова. И хотя Петя присутствовал в единственном экземпляре, у меня возникло ощущение, что его как минимум человек восемь. Петя вел себя экспрессивно. Он говорил короткими резкими фразами и обильно жестикулировал, напоминая этим молодого Ленина.
— Петя, — представился он, — политхудожник. Давай устроим забастовку!
— Артем, — говорю, — повар.
— Так это ты на кухне работаешь? — Петя слегка подпрыгнул от возбуждения.
— В меру своих скромных способностей.
— Слушай, дружище, — Верзилов приблизился ко мне вплотную и продолжил громким шепотом: — Я пронес телефон с интернетом. Можно будет его там зарядить?
— Без проблем, — отвечаю. — Давай телефон.
— А точно будет можно?
— Говорю же, да.
— Нет, понимаешь, один телефон я уже спалил. Шел с ментами и решил время уточнить. Достал его из кармана, а они мне: «Петр, не могли бы вы показать нам свой телефон по-хорошему».
— Сколько же, — спрашиваю, — ты телефонов с собой пронес?
— К сожалению, всего два. Так что, получится зарядить?
— Получится, — говорю, — давай телефон.
— А точно получится?
В нашей камере было интересно. Дело в том, что здесь собрались люди, которые в обычной жизни могли бы с легкостью стать моими друзьями. Не случилось этого лишь потому, что в какой-то момент все дружеские вакансии оказались заняты. Даже «воры» вели себя чрезвычайно прилично. Целый день они резались в домино и разговаривали только про тачки. Автомобили были их страстью, что и не удивительно. Ведь если ты по-настоящему любишь ездить на машине, то сила этой любви одинакова — и когда ты трезв, и когда пьян. Во втором случае она, по идее, даже сильнее.
С одним из них произошел такой, к примеру, случай. Чувак возвращался домой на своем Nissan Almera. На подъезде к дому он ошибся поворотом и въехал на территорию части ФСБ. Снес два шлагбаума и затормозил только тогда, когда передний бампер на полметра вошел в стену поста охраны. Он говорил нам:
— Парни, вот вы тут все о**енно образованные. Архитекторы там, инженеры, художники, музыканты… может, расскажете нам чего-нибудь? Лекцию там какую-то или чё…
— А что, — говорю, — это можно. Это вообще могло бы стать неплохой традицией. Выходишь из спецприемника с дипломом. Прослушал курс лекций по истории искусств, узнал, что такое терция, научился рисовать виллу Палладио. Мы могли бы поднять престиж этого заведения!
— Ну, — говорит, — а я о чем!
С этим человеком у меня произошел такой диалог:
— Как спится? — спрашиваю.
— Без бухла сплю как младенец. Лет десять так не спал.
Вот, думаю, профессиональный водитель пьет каждый день. А если и садится за руль трезвый, то не высыпается…
Илья подошел ко мне с каким-то парнем.
— Вот, — говорит, — познакомься. Это Паша. Прикинь, он приехал из Питера. Должен был починить тормозную систему на тренировочной установке для космонавтов.
— Приятно познакомиться, — говорю, — сколько дали?
— Десять суток.
— Круто. Похоже, нам еще сильно повезло. А где взяли?
— Да я из метро выходил… видно, не туда вышел. И главное, космонавтов всех выгнали на две недели. Установку освободили. У них там такой график, что…
На обеде в столовой ко мне в окошко просунулся болезненно худой человек в очках.
— Политический? — спросил он.
— Да.
— Вот смотри, — он протянул мне измятую записку, — это нужно передать Яшину. А у Навального спроси, как он относится к переносу митинга с Охотного Ряда на Болотную площадь. Комитет уже проголосовал. Нужно знать его мнение.
— Ладно, — говорю, — без проблем.
— Мы надеемся на тебя, — сказал очкастый и исчез.
Как это странно, думал я, сижу в тюрьме, а какие-то мифические «мы» на меня при этом надеются. Комитет какой-то… Поручили мне что-то, видимо, ответственное… Отмывая от липких макарон грязные тарелки, я попытался ощутить себя важной частью происходящего. Кем-то, без кого грядущие изменения в политической жизни нашей страны невозможны. Я попытался и не смог.
Когда в столовой появился Навальный, я подошел к нему. Хорошо, что теперь я уже знал, как он выглядит. Выглядел он сносно. Бодро говорил что-то сокамерникам (в основном это были «воры») и с аппетитом хлебал насыщенный бромом бульон.
— Леша, — говорю, — привет.
— Привет.
— Ребята интересуются, как ты относишься к переносу митинга.
— Слушай, ну как я могу к этому относиться? Они там что-то решили, они знают расклад. Я же здесь сижу и не вижу общей картины.
— Ну а все-таки? — спрашиваю.
