– Они так радеют за институтский театр, – продолжает Начес, – что вынуждены были обратиться к нам, так как в последнее время кое-что вызывает у них беспокойство.
Декан кивает. «Беспокойство! Какое верное слово!»
– Правда? – спрашиваю я, якобы очень удивленная.
А на деле – вовсе не удивленная. Вцепившись пальцами в подлокотники, я смотрю этой троице прямо в глаза. «Говорите уже, черт вас возьми!»
Начес и Бабочка оглядываются на декана. «Что ж…»
– Миранда, на вас поступила жалоба, – непринужденно сообщает тот. – Студенты недовольны тем, какую пьесу вы выбрали для постановки в этом сезоне. Похоже, они вовсе не ее хотели ставить, а другую вещь, верно ведь? И ждали этого с нетерпением, так?
Можно подумать, он сам не знает.
– Напомните, пожалуйста, еще раз, что они хотели представлять? – Он неправдоподобно разыгрывает приступ забывчивости. Воображаю, какой из него в свое время получился Калибан. – Какую пьесу?
– «Макбета», – выплевывает Начес.
– Да-да, «Макбета», – подхватывает Бабочка.
– Упс. – Декан подмигивает мне с этакой мерзенькой заговорщической улыбкой. – Кажется, это название нельзя произносить вслух, верно ведь? Не то сработает проклятие? Можно сглазить и все такое?
На мгновение мне мерещится, что из-под бледной маски его лица проступает настоящая кожа – зеленая, как у рептилии. Сколько таблеток я приняла перед приходом сюда?
– Я думал, это только театра касается, – говорит Бабочка. И кисло усмехается.
Декан цокает языком.
– Лучше перебдеть, верно ведь? Мы-то знаем, как суеверны все люди искусства.
– Разумеется, – зубодробительно улыбается мне Начес. – Не будем искушать удачу.
– Именно, – сияет декан. – В общем, нам сообщили, что вы настаиваете, чтобы студенты двинулись в ином направлении.
– На правах режиссера, – вставляю я.
И лица их, еще недавно игриво усмехающиеся, мертвеют.
– Простите?
– Я режиссер. И я веду их в ином направлении. На правах режиссера.
Троица переглядывается. Я пытаюсь отстоять свое мнение. Но, как обычно, получается не очень. Меня легко смести. Где уж мне что-то отстаивать, когда я просто стоять-то не в силах.
– До нас дошло, что несмотря на неоднократно озвученные вам возражения, вы все же настаиваете на постановке другой пьесы. Которая им не по душе. Как там она называется? «Как вам это понравится?»
– Вроде того, – говорит Начес.
– «Все хорошо», – поправляю я.
– Прошу прощения?
– «Все. Хорошо. Что. Хорошо. Кончается». Вот как она называется.
– Никогда не слышал, – заявляет Бабочка. Как будто это все решает.
– Вы вообще уверены, что это пьеса? – подхватывает Начес.
– Пьеса Шекспира? – уточняет декан.
– Может, это одна из тех, которые написал кто-то другой? – предполагает Бабочка. – За него же вроде нередко писали другие?
– Бэкон вроде бы, – встревает Начес.
– Конечно, Френсис Бэкон, – кивает декан.
– И Марло тоже, нет? – продолжает Бабочка.
– О да, Кристофер Марло. – Теперь декан радостно кивает ему.
– Нет, это Шекспир, – возражаю я тихо, хотя мне хочется кричать. – Одна из его проблемных пьес.
– Мы нисколько не сомневаемся, что она прекрасна, – распинается декан. – Но вот в чем дело, Миранда: студенты с этим не согласны. И наши спонсоры разделяют их мнение. Конечно, не нам, Миранда, учить вас делать свою работу, верно ведь?
– Разумеется, – подхватывает Бабочка.
– Вне всяких сомнений, – соглашается Начес.
– В смысле, мы ведь ни разу не театралы, верно?
– Определенно, нет.
– А вы, в конце концов, режиссер, правда же?
– Правда? – спрашиваю я. Да, меня всерьез интересует этот вопрос.
Но они не обращают внимания.
– Но еще мы знаем, что вы больше всех нас хотите, чтобы наша программа театроведения снова расцвела, верно ведь? Разве вам не хочется получить новую сцену? Ту платформу, о которой вы мне говорили? Помните, которая уходит концом в зрительный зал? Как там она называется?
– Подиум, – шепчу я, разглядывая его стол.
– Точно, подиум.
– Нам также известно, что вы первая будете недовольны, если программу придется еще сильнее сократить, – говорит Бабочка.
– Урезать, – вставляет Начес.
– Свернуть, – заканчивает Бабочка.
Все трое многозначительно на меня смотрят.
– Верно ведь? – мягко спрашивает Мохнатый Сосок.
В свое время на собеседовании мне легко удалось его соблазнить. Не физически, психологически. Даже не представляете, насколько это оказалось просто. Я так давно не выступала перед зрителями, что просто впитывала его внимание. Блистала местечковым гламуром. Излучала безобидную просвещенность. Помогло и то, что я заступала на место профессора Дункан, пожилой специалистки по творчеству Шелли, которой еще десять лет назад стоило уйти на пенсию и которая с театром была связана только косвенно. По контрасту я, тщательно накрашенная и загодя закинувшаяся таблетками, должно быть, казалась новенькой сверкающей монеткой, буквально вчера сошедшей со сцены. Я строила декану глазки в тусклом свете освещавшей его кабинет лампы и травила одну театральную байку за другой. «Тут, в Массачусетсе, такой великолепный театр, вы согласны?»
«О, разумеется, мисс Фитч».
