Показалось или она произнесла это обвиняющим тоном? Я вспоминаю, как мы с Грейс познакомились – в тот день, когда я приходила в колледж на собеседование. В тот бесконечный день, когда я была всего лишь жалкой соискательницей должности, нервно улыбавшейся ей с противоположного конца стола в тосканском ресторане, где мы ужинали. Как я обливалась потом в своей дешевой блузке из универмага. Как безуспешно пыталась очаровать угрюмо пялившихся на меня злобных ведьм с факультета английского языка, которых мы с Грейс позже прозвали сестрами Гримм. Грейс была единственной присутствовавшей на ужине сотрудницей кафедры театроведения. И молча наблюдала, как я, тщетно силясь удержать на губах улыбку, пыталась поддакивать ведьмам. Весь день мне каким-то чудесным образом удавалось изображать перед ней, деканом и отделом кадров богатырское здоровье. Но теперь я таяла на глазах.
«Миранда, я прочла, что вы работали принцессой в «Диснейленде»? – прокаркала одна из ведьм. – Это правда?»
«Только одно лето», – ответила я. И рассмеялась, словно речь шла о каком-то ироничном постфеминистском упражнении, а не о деле, в которое я вложила душу.
«Уверена, это была не простая роль». Они едко улыбнулись, макая кусочки хлеба в блюдце с острым маслом. Мне же отчаянно захотелось их придушить – «Да пошли вы! К черту все это!» – и поковылять к дверям.
Но, к собственному удивлению, я отозвалась: «Очень непростая. Честно говоря, парик Белоснежки многому меня научил».
Все они, включая Грейс, на губах которой теперь играла странная улыбка, уставились на меня. «Например?»
«Например, вежливо отвечать хамкам».
Карги заткнулись. А Грейс разразилась рычащим хохотом. Даже зааплодировала. После, подвозя меня до гостиницы, она предложила мне сигарету, первую из всех, которые мы выкурили вместе за минувшие с того вечера годы. За пять лет. А кажется, что было это так давно. «Давным-давно, в далеком-далеком королевстве», – как сказала бы Белоснежка. Теперь Грейс смотрит на меня примерно так же, как смотрели в тот вечер сестры Гримм.
– Я много кофе сегодня выпила, – отвечаю я.
И вдруг понимаю, что забыла принять перед репетицией свою обычную горсть таблеток. Вернее, выпила только одну, а не три. Кажется, я и накануне вечером приняла всего одну. Грейс окидывает меня пристальным взглядом. Я стою ровно. Не горблюсь. Не заваливаюсь на левый бок. И, кажется, больше не испытываю ужас перед правой половиной своего тела.
– Как твои боли?
– Даже не знаю, – пожимаю плечами я. – Трудно объяснить. У меня сразу столько всего болит.
Грейс, не произнося ни слова, выпускает струйку дыма в потолок.
– Кумулятивный эффект, – продолжаю я, повторяя излюбленные словечки Марка. – Компенсаторные паттерны. Сложно вычленить что-то одно.
Не сводя с меня глаз, Грейс замечает:
– На вид тебе получше.
– Но на самом деле нет. Я все еще очень страдаю.
Стараюсь произнести эти слова негромко, вложив в голос все еще мучающую меня боль. Я ведь не лгу, я в самом деле страдаю.
– Вот сейчас, например, у меня спина болит. – Я демонстративно хватаюсь за поясницу. – И бедро. И ребра.
Я наклоняюсь вперед. «Я выказываю горе, это правда, но у меня и есть горе». Пусть не сомневается, что мне все еще…
– На вид тебе получше, – повторяет Грейс.
– Но на самом деле нет, – сердито отзываюсь я.
Почему я сержусь?
– И все же я рада, – продолжает она.
И грустно улыбается. А потом опускает руку мне на плечо. И меня захлестывают эмоции. Я вспоминаю былые дни нашей дружбы. Поначалу я скрывала от Грейс, как ограничены мои физические возможности. И увиливала всякий раз, как она предлагала заняться чем-то более активным, чем совместный поход в бар. «Давай завтра отправимся в горы? Может, сходим поплавать? Не хочешь прокатиться на автобусе в Нью-Йорк, балет посмотреть?»
Я всегда отвечала, что занята.
«Чем именно?» – интересовалась Грейс.
Развожусь. Иду на прием к очередному хирургу, очередному шарлатану. Размышляю о тщете своей жизни. «Да так, занимаюсь еще одной постановкой», – отвечала я.
«Ооо, что за постановка?»
«Одна экспериментальная вещица», – лгала я.
«Звучит интригующе!»
Так продолжалось около года, но настал момент, когда я уже не могла больше скрывать от Грейс свой недуг. Как-то вечером, после выматывающей репетиции «Как вам это понравится», она нашла меня в театре в слезах. Один из студентов – по совместительству менеджер по реквизиту – сбежал, забыв прибрать сцену. И я рыдала, беспомощно разглядывая громоздившийся передо мной бутафорский лес – пластиковые деревья, плюшевых овечек.
«Миранда, что стряслось?»
Когда я во всем ей призналась, она, разумеется, всей душой мне посочувствовала. «Какого дьявола ты от меня скрывала?»
В тот вечер она молча собрала реквизит, а после так же молча взвалила на себя все обязанности, требовавшие физической силы и выносливости. Стала возить меня на приемы к хирургу и на уколы стероидов. И больше не звала кататься на лодке или лазать по горам. Не спрашивала, какой постановкой я занята в свободное время. Знала, что никакой.
– Может, сходим выпить? – спрашивает она. – До смерти хочется пропустить стаканчик.
