Скульптор взмахнул рукой на манер тореадора из балета «Кармен», принимающего позу горделивого счастья. По знаку в зал мэрии вплыло художественное панно с панорамой подведомственного города. На фоне мелких домишек и людского муравейника, заслоняя собой пенную гавань с кораблями, уходила в лазурные небеса фигура Гулливера.
Когда первая волна парализующих чувств схлынула, мэр поинтересовался параметрами свалившегося на город счастья. Метры долго переводили в футы, и когда тонны рассыпались на фунты и стоуны, из углов послышался портовый жаргон, крепкий и шершавый, как пеньковый трос.
Благодаря ностальгическим умам, влекомым к описаниям сельских идиллий, мы все теоретически знакомы с курицей, квохчущей над снесенным яйцом. На лестнице эволюции это прямой предок художника, демонстрирующего миру свое творение. Переводчицей при курице, в смысле художнике, выступала крупная броская блондинка, каких кавказцы особенно ценят за все выдающееся, что есть в человечестве. Она обаятельно гундела и обрубала на оксфордском наречии, а скульптор самозабвенно частил и захлебывался, уснащая ликующий русский грузинскими интонациями. – И вдруг влюбленный дуэт стал напоминать Гитлера с Геббельсом, завоевавших беззащитную Англию и надругавшихся над ее историей, культурой и внешним обликом.
Потому что Гулливер был больше всего похож на мрачное пророчество атомной войны. Что-то огромное и перепутанное угрожающе вздымалось из воды к небу. В центре рваных металлических переплетений, среди обломков и огрызков балок, тросов, пушек и парусов, разметанных и вновь слепленных етицкой силой, запуталась депрессивная фигурка с гранатометом в руке.
– А зачем гранатомет? – подавленно спросил мэр.
– Это рулон с картой, – огрызнулся скульптор.
– Ну надо же… – удивился пресс-секретарь. – А по виду и не скажешь…
Вооруженный до зубов Советский Союз только что развалился, и призрак Империи Зла удалялся от берегов. Сюжет с троянским конем положил свою тень на беззащитный пейзаж, угрожаемый бесплатной мондулой. Данайцы некогда смастерили свою скульптурку большой подарочной мощи тоже в стиле монументализма. Исторический переход от реализма в искусстве к постмодернизму усугублял неприятное впечатление. Словно неживой антигуманный умысел скрутил металл гигантской композиции, распространяя кругом страх и ожидание конца света. Словно СССР, лопнув, разбрасывал по миру смертоносные споры нечеловеческих форм жизни.
Все долго смотрели на картину напасти. Лицо мэра, красное от виски и сизое от портвейна, сделалось самоотверженно-гордым и выразило напряжение Битвы за Англию. Сирены тревог взвыли в его исторической памяти.
– Найн! – почему-то по-немецки, повинуясь прихоти подсознания, сказал мэр. – Гитлер капут! – добавил он, повеселел и подмигнул своей компании. – Мы не можем принять такой дар. Нет. У нас свои законы. Мы должны сначала провести голосование в муниципалитете. Он рассмотрит экспертное заключение комиссии. До каникул собрать ее уже не успеем… Возможно, в будущем году…
Что характерно: первоначальная кабинетная миниатюра муниципалитету понравилась! Но ее же изображение в масштабе Парка Юрского периода привело к исполнению гордого старого гимна:
Никогда, никогда, никогда
англичанин не будет рабом!
Англичане отличаются стойкостью. Бристоль оправился от шока и скорей забыл о страшном сюрпризе.
Излишне говорить о расстройстве автора. Но – все, что не убивает, закаляет.
– Ничего, – сказал скульптор. – А Гулливеру было легко? А кому легко? Парш-шивая Англия… бывшая, панымаиш, великая империя. Что вы хотите? – масштаб утерян! Не тот уже масштаб!..
Закал его жизнью был долог и тверд.
7. Колумб
Масштаб оказался словом ключевым. Близилось пятисотлетие открытия Америки.
– Ты помог мне, – сказал скульптор. – Я помогу тебе.
Его перманентный диалог с Гулливером носил по преимуществу морально-философский характер. Так говорят с далеким другом, своим вторым я.
– Домой не пустили! – плевал скульптор. – Вот – люди!.. Ничего. Ты открыл Новый Свет. Много раз! Там твоя слава! Там твое место!
Незамедлительно вслед за чем известил муниципалитет города Нью-Йорка, что специально для него, в честь и ознаменование великого полутысячелетнего юбилея Нового Света, эпохальной вехи американской цивилизации, он изготовил в дар – достойную грандиозного города статую Колумба. Хай кволити. Кинг сайз.
– Главное – что ты есть, – сказал скульптор Гулливеру. – Имя – не главное. Мы оба знаем: ты – это ты!
Торжества ломились неимоверные. Континент гулял. Латиносы тянули одеяло на себя: испанцы пионеры! Индейцы вякали об угнетении. Денег летело немерено. Америка предъявляла миру хозяйский разворот.
Скульптор явился в кипение подготовки торжеств и очаровал всех своим миниатюрным вариантом. Взмах волшебной руки – и хозяевам дали ознакомиться со своим будущим.
Наступила отрезвляющая пауза.
При входе в нью-йоркскую гавань, на фоне сияющих и взлетающих небоскребов Манхэттена, в непосредственной близости от священной Статуи Свободы торжествовал исполинский Человек-Паук.
