– Я должен был догадаться, – пробормотал он и громко высморкался. – А если Самир убил ее, а я ни о чем не догадывался, то я тоже виноват. Наверное, я плохо слушал ее. Не был рядом, когда она во мне нуждалась. У меня с этим проблемы – не умею слушать. Я…
– Том, – оборвала я его. – В том, что произошло, нет ни твоей, ни моей вины.
Том недоверчиво уставился на меня:
– Но. Если.
– Нет, – отрезала я. – Никаких «но». Никаких «если».
Мы долго сидели в тишине. Единственным звуком, нарушавшим ее, было глухое гудение холодильника. В доме, который всегда был полон звуков, теперь звучали лишь он и тишина.
– И что теперь? – спросил Том.
Да, что было дальше?
Дни шли и превращались в недели. Время неумолимо бежало вперед, хоть я и желала перевести стрелки часов назад. «Сейчас» превращалось в «тогда», но каждый день был так же мучителен, как предыдущий. Срок содержания Самира под стражей продлевали несколько раз, и в конце февраля было возбуждено уголовное дело. Франц Келлер держал меня в курсе и даже предлагал помощь в решении насущных вопросов.
– Как обстоят у вас дела с оплатой счетов? Вам нужна помощь? – поинтересовался он однажды, когда я сидела у него в кабинете.
«Счета?» – удивленно подумала я. В тот момент они представлялись мне наименьшей из всех проблем.
Я покачала головой.
– Как чувствует себя Самир? – спросила я адвоката.
Франц поправил бабочку, которую любил носить. Он был относительно молод для адвоката, этакий стиляга, которому нравилось одеваться, как солидные мужчины. Много твида, костюмы-тройки и… верно, бабочки.
Мама, присутствовавшая на некоторых из наших встреч, окрестила его «Тюре Свентон»[15]. Не думаю, что она этим выражала какой-то негатив, мне кажется, адвокат ей нравился. Он был в точности таким, за какого, по ее представлениям, мне следовало выйти замуж: хорошо образован, вежлив, и ни капли арабской крови в анамнезе.
– Учитывая обстоятельства, он чувствует себя неплохо.
– А что он говорит по поводу обвинений?
– Я не могу с вами это обсуждать.
– Почему же?
– Мне нельзя никому передавать содержание наших с Самиром бесед. Даже вам.
Я замолчала.
– Тогда что говорит прокурор? – спросила я.
– До начала суда мы не узнаем, какое наказание запрашивает обвинитель. Так уж все устроено.
– Но что думаете вы?
– Не хотелось бы строить догадки. Но сроки наказания за убийство варьируются от десяти лет до пожизненного.
Я не издала ни звука.
Пожизненное. Звучало как смертный приговор.
– Все зависит от того, сочтет ли прокурор обстоятельства дела отягчающими, – продолжал Франц.
– Что вы имеете в виду?
– Если при реконструкции событий выяснится, что преступление было совершено с особой жестокостью или спланировано заранее.
– Но, – вмешалась я, – тело ведь так и не нашли. Разве в таком случае можно осудить человека за убийство?
Франц смахнул со стола несколько крошек и принялся разглядывать свою ладонь.
– Человека можно осудить в любом случае.
– И приговорить к пожизненному заключению?
Франц заерзал на стуле.
– В теории – да. Основной вопрос здесь – имел ли место преступный умысел.
– Что, черт побери, это означает?
– Что преступник имел намерение убить жертву.
– Разве не все убийцы имеют такое намерение?
Франц кисло улыбнулся.
– Не обязательно. Существуют иные юридические категории вины, помимо прямого умысла. Косвенный умысел, или преступная небрежность, или оставление в опасности.
– Какие странные формулировки, – пробормотала я.
– С точки зрения закона все логично. К примеру, кто-то оставляет раненого умирать без помощи, прекрасно сознавая последствия, но, тем не менее, бездействуя.
Возникла неловкая пауза, и Франц тут же спросил:
– Еще кофе?
Да, все это действительно было донельзя абсурдно.
Мы сидели в эксклюзивных кожаных креслах в адвокатской конторе «Келлер и Форслюнд», помешивая в чашках дорогой кофе, а моя жизнь тем временем была разбита вдребезги. Человек, которого я думала что любила, сидел за решеткой за убийство собственного ребенка, а в нашем опустевшем доме царила давящая тишина.
Во время одной из этих встреч мне позвонила Майя. Винсент подрался в школе, не могла бы я подъехать?
Не то чтобы я стремглав бросилась к машине, но близко к тому. Когда Винсент ссорился со своими товарищами, он приходил в крайне возбужденное состояние. Порой для того чтобы Винсент впал в отчаяние или ярость, кому-то достаточно было просто высказать мнение, которое не разделял он. А когда его бушующие эмоции затихали, на смену им приходила совершенно особая тишина – тишина, которую мог поддерживать лишь Винсент, а он мог не разговаривать неделями.
Когда я подоспела, Майя, Винсент и его классный руководитель сидели в школьном дворе на скамье под старым дубом. Серое зимнее небо роняло одинокие снежинки, а под моими ногами потрескивал лед.
Винсент, не достававший до земли, болтал ногами в воздухе, взглядом уставившись вниз.
