– Нет, дай ему еще немного поспать, – одернула я Винсента, когда тот хотел его будить.
– Но я же хотел…
– Вы сможете поиграть чуть позже. Мы с тобой ведь можем пока приготовить завтрак?
– Да! – радостно вскричал Винсент. – А печь будем?
Я взглянула на сына, лучившегося радостью и восторгом. Они так ясно были написаны на его лице, читались во всем его маленьком теле, от нетерпения приплясывавшем по полу босыми ногами.
– Можем испечь сконы.
– Yes! Сегодня очень хороший день! Можно я достану ингред… ингрид… ингрединты?
– Вперед, – напутствовала я, целуя его макушку. – Я схожу за газетой.
Я накинула на плечи принадлежавшую Самиру парку и толкнула входную дверь. Подол моей сорочки тут же запарусился от ветра. После ночного дождя земля была темной и блестящей. В больших лужах повсюду отражалось небо, словно решив поселиться на холодной земле.
Я добрела до ящика, открыла его и вынула газету. Та отсырела и стала тяжелой.
На фасаде дома кто-то сделал косую надпись красной краской с помощью баллончика. Краска стекала вниз тонкими ручейками, и выглядело это совсем как кровь.
Выпустив газету из рук, я несколько раз повторила слово про себя.
«УБИЙЦА»
Мы очень быстро поняли, что Самир не сможет дальше жить на Королевском Мысе – и не только потому, что я попросила его съехать.
Когда он поехал в центр за краской, чтобы перекрыть каракули на стене, сотрудники магазина отказались его обслуживать. Ему пришлось ехать за покупками в Накку. А когда по дороге домой ему понадобилось заправить машину, владелец заправки – мужик, с которым Самир раньше частенько обсуждал музыку, – посоветовал ему валить оттуда и никогда не возвращаться.
Вернувшись домой, Самир сел на диван и битый час глядел в стену. Его не могло взбодрить даже присутствие Винсента.
Мне было его жаль, в этом нет никаких сомнений. Все же с точки зрения закона Самир был невиновен. И тем не менее я не смогла заставить себя ни подойти к нему, ни прикоснуться.
Пока мы с Винсентом занимались обедом, я слышала, как Самир обзванивает владельцев съемного жилья в поисках квартиры. До кухни доносились отдельные фразы, и Винсент тоже их слышал.
Сын уставился на меня.
– Что такое арендная плата?
– Это деньги, которые человек платит за право жить в квартире.
Винсент слепил последнюю тефтельку и положил на блюдо рядом со сковородой. Она получилась крупнее остальных и больше походила на маленькую грушу.
– Вымой руки, – напомнила я ему.
Винсент сделал, как я сказала, но удивленное выражение не покидало его лица.
– Почему у папы Самира есть арендная плата?
– У него ее нет.
– Но почему тогда…
– Довольно вопросов, – вероятно, излишне жестко оборвала я его.
– Но почему…
– Потому что он собирается переехать.
Я не смогла справиться с собой – эти вопросы были невыносимы. Я не могла отрицать то, что должно было произойти. Финальный акт драмы, окончательный распад семьи.
Нижняя губа Винсента выпятилась наружу. Она задрожала, а глаза мгновенно наполнились слезами.
– Переехать из нашего дома? – прошептал он.
Я ничего не ответила.
– Нет! – завопил Винсент. – Нет-нет-нет!
Затем он изо всех сил ударил меня по лицу все еще мокрой рукой.
– Ай! Что ты такое делаешь? Драться нельзя!
Щека горела от удара. Наверное, это случилось потому, что я не подумала, прежде чем ответить ему. Или он был в шоковом состоянии – ведь раньше Винсент никогда не поднимал на меня руку.
– Это не моя вина, – отрезала я. – Самир должен винить в этом только себя. Во всем, что произошло, только его вина.
В тот же день Самир снял в субаренду однушку в Сульне. Квартира стоила безбожно дорого, но зато расположение было весьма удобно. К тому же совсем рядом с его работой.
К вечеру он уже сложил самое основное в два больших ящика, которые хранились у нас в кладовке.
Я наблюдала, как он складывает одежду, туалетные принадлежности и книги. Воспоминания обступили меня. Мне вспомнилось, как мы занимались любовью на диване в вечер нашего знакомства и страсть затмевала все вокруг. Как росла между нами взаимная нежность, потом – доверие, а затем и желание полного единения. Желание сказать миру слово «мы». На моей сетчатке, словно кадры кинохроники, промелькнули воспоминания о нашей свадьбе – то самое нелепо дорогое платье, заливистый смех Винсента, полный любви взгляд Самира. Солнце, освещавшее верхушки сосен, и море, дающее и забирающее, которое лениво раскинулось до самого горизонта.
Мы не были многословны.
Винсент сидел в комнате и играл в приставку, не пожелав спускаться. Самир накрыл ящики крышками и поднял на меня беспомощный взгляд.
– Ну что ж, – проговорил он.
– Н-да, – произнесла я.
– Я поехать. Можно мне забирать оставшиеся вещи потом? Ты не против?
– Не против.
Он вынес ящики в прихожую, и я пошла вслед за ним.
– Вот еще что. Винсент. Могу я иногда заходить его проведать?
– Само собой.
Самир надел парку и кроссовки, в которых обычно выходил на прогулку.
– Что ж, – повторил он, открывая дверь.
– Увидимся, – сказала я.
Затем дверь за ним закрылась, и в доме снова зазвучала тишина.
