Некоторое время Зофья действительно пыталась быть домохозяйкой, но очень скоро стало ясно, что ежедневное одиночество и безделье её угнетают. Однажды Зофья решительно заявила, что будет работать. В сообществе, где каждый человек на счету, где каждый эскапист – трагедия, сложно придумать аргументы достаточно веские, чтобы переубедить человека, желающего приносить пользу. Так Зофья устроилась на фабрику – Андеграунд не слишком щедр на альтернативы. Конечно, я был против. Мне было больно от мысли, что моя жена проводит целый день в обществе других людей. Что нежные руки её, созданные для поцелуев, станут грубым дополнением к программной перфоленте швеи, которую при выходе на смену получает каждый работник фабрики. Но ещё сложнее мне было представить жену в комбинезоне техникера, ползающую по дальним тоннелям Андеграунда в поисках утечек пара.
Поэтому я не люблю вечера. Глядя на засыпающую Зофью, я всякий раз вспоминаю, чего её лишил.
Неожиданная мысль прожигает сознание, точно случайная искра от чужого костра: уставшая, вымотанная, на последних запасах пара – Зофья напевала что-то, когда вошла. И не только сегодня.
Вот уже несколько дней, как она снова поёт.
Мой кошмар: убегая от врагов, прячусь в тайной комнате. Но дверь ненадёжна, да и замок заело, никак не могу его запереть. Значит, нужно воспользоваться следующим ходом, опуститься на уровень ниже. Энергично кручу колесо люка, но засов при этом не сдвигается ни на дюйм. Враги между тем всё ближе, я уже слышу их голоса за той самой ненадёжной дверью моего убежища. Наконец удаётся открыть засов и распахнуть люк. Скольжу вниз, держась руками за металлические бортики лестницы. Переключаю рычаг внизу, чтобы люк захлопнулся, а засов вернулся на место. Никакой реакции. Враги уже в верхней комнате, подходят к люку. Я чувствую запах миндаля, и этот запах как будто пытается схватить меня за горло, протащить по битым осколкам и носом уткнуть во что-то важное. Но я вырываюсь. Бегу к лифту. Лифт косо сбит из прогнивших досок, в центре кабины зияет дыра. Жму кнопку – наугад, потому что цифры давно стёрлись. Слышу резкий звон обрывающегося троса. Лифт несётся в бездну.
Я как никто разбираюсь в природе снов. Мне нередко приходится искать в чужих перфолентах причины кошмаров и устранять их.
Известно, что для сохранения целостности человеческая перфосистема должна находиться в непрерывном движении – по крайней мере большая её часть. Во время манипуляций с перфолентами я позволяю себе ненадолго отключать отдельные сегменты, но всякий раз пристально слежу за временем.
Когда человек спит в объятиях стим-станции, его перфосистема продолжает напряжённо функционировать. Не получая актуальной информации для обработки, она вхолостую гоняет ленты по валам и практически случайным образом штифтует паттерны. Так рождаются сны.
Зная этот механизм досконально, я тем не менее никак не могу избавиться от неприятного послевкусия, которое оставил мне ночной кошмар, явившийся незваным взамен счастливого и нежного сна о давнем свидании на набережной.
Практичная моя натура ищет и быстро находит правдоподобное объяснение: перфолента, просмотренная вчера, и фантазии, связанные с её обнаружением, разбудили какие-то секции долговременной памяти, до этого момента благополучно дремавшие в покое и забвении.
Эффект домино. И мне нужно докопаться до первого камня, падение которого спровоцировало обрушение остальных.
Логи Сибиллы Жерар утверждают, что этим камнем, триггером к запуску и моментальной аварийной остановке моего воспоминания, спрятанного в её голове, послужило некое событие, случившееся пять дней назад, в шестнадцать ноль восемь. Это время окончания первой смены на фабрике, где работает Сибилла.
И не только она.
В первую смену на фабрике работает Зофья.
Иду на фабрику.
Я не люблю её. Фабрика каждый день крадёт у меня Зофью, но дело не только в этом. Меня печалит сама её концепция, размывающая чистоту идеи Андеграунда.
Фабрика – лучшее швейное предприятие во всём Санкт-Винтербурге. Но каждый выход на смену оборачивается для её работников соприкосновением, пусть и опосредованным, с грязью верхнего мира. Там, наверху, не прекращается война. И наверняка львиная доля заказов приходит на пошив военной формы. Работа, по сути своей мало отличающаяся от пошива саванов.
На этой мысли я спотыкаюсь и останавливаюсь, удивлённо глядя вокруг. С ответным удивлением смотрят на меня унтер-техникеры, занятые починкой газовой трубы.
«Саваны» – очень странное слово; я убеждён, что оно мне знакомо, но память, подбросившая его в поток мыслей, отказывается давать ему определение.
Непроизвольно трясу головой, чтобы сбросить наваждение, – и тотчас вспоминаю, что аналогичную привычку давно подметил у кошки Афины.
