– Мля, Егор, ну ты и конь, – слышу я. Это не Серый. На бетонной плите, за которой прячется хроника моей первой встречи с Морфеем, сидит Миха. Смотрит на меня сверху вниз и курит. Настоящий. Не призрак из смеси папье-маше и воспоминаний, а живой Миха.
– Какого хрена? – спрашиваю неуверенно. Подхожу ближе, заглядываю ему в глаза. Зрачки у Михи расширены.
– Это твой сон, брат. Вот и скажи мне, какого хрена ты меня сюда вытащил? Ты вообще в курсе, что за забором огромная хреногробина истекает слюной в ожидании завтрака?
Взбираюсь на плиту. В детстве эта преграда казалась почти непреодолимой, но я давно не ребёнок. Смотрю на тварь из покрышек. Это просто детская горка, верно?
– Расслабься, тебе привиделось. Как ты здесь вообще оказался?
– Ты слишком громко спишь, – пожимает плечами Миха. – Ну и трава у меня знатная. Слушай, чувак… Неуютно мне здесь.
Мне тоже. Бензодиазепин успешно блокирует всё, что должен блокировать в моём мозге, вот почему я никак не могу проснуться. Иногда одного желания мало. Полёты всегда помогали, и я бы взлетел, но неба здесь нет. Над нами клубится тьма. Я туда не хочу.
Я устал. Я не понимаю, как Морфею удалось прорваться через ватную пелену снотворного. Думаю: вернусь в самый первый сон, к деду; можно сидеть в лодке и ждать пробуждения. Думаю: нужно отвлечь Морфея.
– Ладно, уговорил. На счёт «три» прыгаем вниз, – я указываю рукой, в какую сторону прыгать. В сторону твари. Миха послушно встаёт.
Смотрю вниз, на газон, и представляю, что никакой это не газон, а мутная речная вода. Если прислушаться, можно различить крики чаек.
– Раз… два… три!
Мы прыгаем. Время замедляется. Я чувствую, как мои ноги ударяются о воду, и успеваю увидеть недоумённое лицо Михи, повисшего на бетонной плите, точно распятый. Его запястья цепями прикованы к бетону. Вообразить такое было не трудно – легче, чем реку. Прощай, Миха. И прости.
Слышу одобрительное урчание Морфея. Тварь из покрышек готовится к прыжку.
Речные волны смыкаются над моей головой.
Вспоминаю Альку. Как она падала. Как она кричала.
Нельзя о ней сейчас думать.
Она бросила меня слишком внезапно. Никаких знаков, намёков, звоночков, которые милосердно готовят человека к резким переменам, позволяют сгруппироваться перед ударом. Вчера ещё были общие планы, а сегодня она со всеми вещами перебралась в другой блок.
Внешне я был спокоен как фонарный столб. Внутри я кипел. Это было невыносимо. Мы виделись каждый день. Я не преследовал её, не пытался объясниться, не писал стихов и не плакал под её дверью. Не потому, что не хотел – не мог. Я с детства привык быть или хотя бы казаться равнодушным, не строить эмоциональных мостов. Не привязываться. Но что-то сломалось.
Больше десяти лет я жил в относительном спокойствии, спрятав знание о природе сновидений на самую дальнюю полку памяти; научился обходить опасные мысли на автопилоте и не видеть снов.
Я перечеркнул эти десять лет махом. Решил почему-то, что поговорить с ней во сне будет легче. Оставалось вспомнить, как это делается.
Осваивая гитару, люди до крови стирают пальцы. Спортсмены до судорог утомляют мышцы при подготовке к соревнованиям. Я тренировал сознание – до крови, до судорог вгрызался в ирреальность снов, заново подчиняя их своей воле.
И вот я пришёл к ней. Сны у Альки были бестолковыми, но по большей части хорошими. Ничего похожего на настоящие кошмары. Её кошмаром стал я. Никаких разговоров, ни единой попытки объясниться – кого я обманывал? Я просто начал перекраивать её сновидения. Это было упоительно. Мы были вместе на другой стороне реальности, и плевать, кого она любила, когда просыпалась. Знал ли я, насколько мучительны для неё сны, в которых она каждую ночь возвращается ко мне, отдаётся мне, не понимая, зачем это делает? Конечно, знал. Я верил, что всё изменится.
Всё изменилось в ночь, когда Алька включилась во сне, осознала себя, осознала меня и всё поняла. Её взгляд был страшен.
Она выпрыгнула в окно. Всё что угодно, лишь бы сбежать от меня.
Морфей хохотал за моей спиной.
Откуда-то доносятся сигналы точного времени. Я знаю, что это они, хотя писк не прекращается, вместо шести надёжных точек рисует на поверхности времени бесконечную пунктирную линию.
Я лежу в ванне, полной затхлой воды. Смотрю на белый потолок в росчерках трещин. Выныриваю. Журчит вода, льющаяся из крана; покачивается занавеска с осьминогами и кораблями. Это точно не река. Куда меня занесло?
Отдёргиваю занавеску. Ванна стоит в центре жилой комнаты и окружена лабиринтами хлама. Стопки книг возвышаются башнями, кресла завалены мятыми комьями одежды, по стеклянной глади журнальных столиков плывут пепельницы с окурками и эскадрильи немытой посуды. Шум воды сменяется шумом улицы: огромное, от пола до потолка, окно распахнуто настежь.
У окна стоит Алька. Длинные волосы – такими они были, когда мы познакомились; сарафан с цветами – мой любимый.
Я не видел её с той самой ночи, когда она… Я даже не навещал её в больнице. Боялся того её взгляда. Знания в нём. Понимания.
Нельзя было думать об Альке, а я подумал, и вот я здесь – в её сне.
