Прапорщик кончил, и на несколько минут за столом нашим воцарилась тишина. Обезьяна попытался было нарушить ее и пошутить, что, дескать, милиционер родился. Но шутка не имела успеха. Через несколько минут тишины Ласка спросила чуть слышно:
– Когда Гарика убили? В пять утра? – она пристально посмотрела на прапорщика и спросила без всякой злобы, но как будто бы с пониманием. – Анатолий, ты ведь в пять утра убил нашего товарища, верно?
Прапорщик потупил взор и пробормотал еле слышно:
– Я не помню.
В тот вечер мы обошлись без чтения стихов. Толик молча побрел к своему дому. Я молча поднялся в спальню и лег, не раздеваясь. Уснул, но через пару часов проснулся. Спустился в гостиную налить себе виски и застал там Обезьяну с Банько. Обезьяна шептал:
– Чего ты можешь понять? Какие могут быть оправдания? У тебя стокгольмский синдром, если ты находишь оправдания убийце.
При моем появлении молодые люди замолчали. Ни слова не говоря я выпил виски, вернулся в спальню и снова лег. Будильник показывал четыре утра, светало. Соловьям за окнами не было дела до того, чем об эту пору заняты люди. Соловьи пели.
