— Потом Натан придет, повыкручивает тебя опять в разные стороны, а когда ты, Полонез, маленечко в себя придешь, то Лоренция у тебя немного крови накачает в пробирки и попросит, чтобы ты в баночку пописал, — сказала она.
— А вот со второй баночкой пока неизвестно, получится ли чего, потому что в кишках-то у тебя пока добра немного. Но поживем — увидим, — добавила она, улыбаясь Ему.
— Потом мы все это, — она показала пальцем на белую коробочку, — в коробку упакуем и отправим в лабораторию. Джоана отнесет. Тут недалеко, за углом. Мы у них делаем, когда надо быстро, потому что наши-то канителятся и не все умеют. А Маккорнику всегда все надо быстро и разом. И так у нас к вечеру все и будет уже — как он хочет.
Она села на край Его постели и стала, не торопясь, кормить Его деревянной ложечкой. В ответ на Его вопрос стала рассказывать о своем детстве на Кабо-Верде, о солнце, о пляжах, о закатах, о прекрасных лесах и водопадах, а также о крайней нищете и оторванности от цивилизованного мира, от той нормальности, которая здесь, в Голландии, так очевидна и которой там еще долго не будет.
Следующим появился в палате Натан, который очень обрадовался, услышав Его жалобы, что после «вчерашней экзекуции» у Него все болит. Натан объяснил, что это очень хороший знак, потому что эта боль вызвана не молочной кислотой, якобы образующейся в мышцах, а микротравмами волокон мышц. А раз есть эти микротравмы — значит, эти волокна «получилось нагрузить и разбудить». Когда это не мешало упражнениям, они разговаривали. Он спросил Натана об актерской школе в Брюсселе. Натан вспоминал о ней с удовольствием, но без сожаления об утраченных возможностях. Вообще Натан был удовлетворен тем, что делал, а из того периода у него осталась огромная любовь к кино и театру. Он, правда, считал себя обычным любителем, но те два года в школе позволили ему заглянуть за кулисы и узнать эту кухню изнутри. Он даже посматривает польское кино. Считает, что, как и скандинавское, оно прошло через период расцвета, когда создавало тренды в европейском кино и задавало тон. Особенно кино семидесятых. Он называл имена Сколимовского, Поланского, Вайды, Кесьлёвского, который, по его мнению, за свои «Три цвета» заслужил «Оскара». К Его огромному удивлению, Натан знал не только польских режиссеров — он знал даже об успехах Януша Каминьского, лучшего, по его мнению, оператора Голливуда, а также знал композитора Яна Качмарека.
Правда, из-за их столь интересной беседы Натан пробыл у Него гораздо дольше, чем было запланировано на это утро. И только когда в палату вошла Лоренция и начала его выгонять, он вдруг понял, что, по его собственному выражению, «напряг ваши мышцы сильнее, чем должен был, по вине польского кинематографа».
Лоренция перетянула Ему плечо резиновым шлангом, ловко собрала в шприц кровь из вены и наполнила ею три небольшие пробирки, после чего ткнула Ему скальпелем в палец и кровь оттуда набрала в две тоненькие длинные трубочки. В конце она сунула Ему под одеяло утку и дала в руку прозрачную пластиковую баночку с крышкой.
— Я сейчас побегу к Джоане, а то она после дежурства какая-то вялая. Да и голодная я. Мы с ней поедим в столовой, а когда я вернусь — посмотрим, переварились ли у тебя эти наши отварчики, ха-ха, — громко засмеялась она и вышла.
Вернувшись, она быстренько все поместила в белую коробку и оклеила ее со всех сторон бумажками с Его именем и фамилией.
— Мы с Джоаной договорились, что я ей этот гостинчик принесу, а она его отдаст по дороге домой в лабораторию. Потому что у нее как раз дежурство закончилось, специально идти не надо, так как это в сторону ее дома, — сообщила Лоренция.
Во время очередного кормления она спросила:
— Пока тебя тут Натан мордовал, я, после нашего с тобой разговора о Верде, ходила по больнице и все думала. И вспомнила, что у меня в кармане халата в шкафу есть песни Сезарушки. Мне дочка купила такую флешку или как это там называется. Втыкаешь в дырку в компьютере — и оно играет. Я в шкаф залезла — и сразу нашла. Я тебе могу, Полонез, включить на сиесту. Ты же долго музыки не слышал, а музыка и для мозга, и для тела хороша. Хочешь послушать Сезарию?
Он посмотрел на нее растроганно и, дотронувшись до ее руки, сказал:
— Спасибо тебе, что подумала об этом. Очень хочу. Конечно. Хватит с меня этой тишины.
Покормив Его, она подвезла к Его постели стойку с компьютером и включила музыку, погасив экран. Выходя из палаты, она задержалась на пороге и сказала:
— Сезарушка много поет о том, о чем мы с тобой говорили. И о море, и о солнце, и о ветре на островах, но и о нищете и несправедливости тоже. Потому что она сама родилась и выросла в нищете. Но больше всего она поет о любви. Потому что она же наша, женщина с островов…
