НУ да, предположим, сейчас мне ребёнка никто не отдаст, мне надо установить отцовство. А если не моя? Какая, нахрен разница, что не моя? Вот что я буду делать, если моя?
Как я Алёне в глаза смотреть буду, что я ей скажу?
Что облажался?
А то она сама не знала.
— Мать как?
— Тебя это не касается. — Сказал Гордей, подводя меня к своей машине. Даня прыгнул за руль, сын усадил меня на заднее сиденье, но я, поддавшись мимолётной слабости, тут же завалился на бок и прикрыл глаза.
Ехали до города полтора часа, сразу повернули в роддом. Опираясь на сына, я зашёл и на посту произнёс:
— Мне ребёнка надо. Привозили вас тут одну роженицу.
Мне, конечно, никто ничего объяснять не собирался, никто меня пропускать не собирался в отделение, мне уже было так плевать, что я готов был зайти просто так. Но меня оттеснил Данила, наклонился к стойке, что-то быстро и тихо заговорил.
Нас провели в отделение.
— Она в боксе для отказничков. Слабенькая же. — Тихо произнесла медсестра, и я прикрыл глаза.
Я не хотел её даже видеть.
— Надо тест днк сделать.
— Хорошо, вы заявление напишите, уже скоро будет готов.
Я поспешно кивнул.
— С матерью?
— С матерью сейчас работают специалисты, и да, нам пришлось заявить.
Но меня все равно повели к боксу отказничков.
Ненужный ребёнок.
Никому, твою мать, ненужный ребенок, на которого я смотрел сквозь стекло, сквозь пластик кувеза.
Слишком маленькая, что ей велика была даже шапочка.
У меня таких не было малышей.
У меня что, Зина крупная, розовощёкая была, со складочками на коленочках, на локтях, ну а про Гордея уж вообще молчу, он богатырём сразу родился, и Алёна с ним намучилась, как не знаю кто.
А это лежала, разевала беззубый ротик, искала титьку, не находила, взмахивала ручонками, пыталась укусить себя за пальцы, но только на них были варежки.
А сердце засбоило с такой силой, что у меня дыхание перехватило, я упёрся лбом в стекло и готов был ещё несколько раз для надёжности долбануться.
Ребёнок никому ненужный.
И это допустил я.
Ребенок-грех.
Грех, который мне надо будет замаливать, ребёнок, который, твою мать, ни в чем не виноват.
Меня долбануло это осознание с такой силой, что ноги подкосились.
Я перевёл взгляд на Гордея.
Он стоял белее мела, тяжело дышал.
А потом, прикрыв глаза, произнёс.
— Не смей даже. Не смей, только попробуй к матери.
61.
Альберт.
Я поднял глаза на Гордея и покачал головой.
— Глупостей не говори, неужели ты считаешь, что я последний гондон, чтобы поступить так с матерью?
— Я ничего не считаю. Просто я видел, насколько ей больно. Просто я видел насколько ее разрывало, и она тебе сейчас ничего не скажет, поэтому должен сказать я. Даже не думай.
Я и не думал.
Я не собирался ничего перекладывать на Алёну, потому что это моя ответственность, но до утра, до того, пока не отдадут анализы в лабораторию.
Я тяжело вздохнул и опустился на скамейку. Гордей, сел с другой стороны, толкнул меня плечом.
Даня появился в коридоре с тремя стаканчиками кофе, протянул один мне.
— Здесь чай, все-таки после сотряса неизвестно, можно кофе или нет.
Я кивнул, поблагодарил, не понимая, что теперь делать. Надо как-то разруливать эту ситуацию, надо как-то решать. Но для начала мой ли ребёнок? Я не пошёл ни в палату к Элле, никуда. Меня это не интересовало, родила и родила, бабы в поле рожают, она не какая-то особенная.
Ребёнок.
Да, ребенок в этой ситуации особенный, пострадавший ещё до своего рождения преданный всеми.
— Поехали, до дома докинем, — произнёс Гордей. Я покачал головой.
— Поезжайте ‚ я останусь. Я все сам проверю, все сам проконтролирую. Телефон?
Даня поспешно кивнул и добавил.
— Я, когда ждал на парковке как раз дошёл, купил, в машине лежит. Сейчас принесу.
Даня принёс телефон. Я быстро запустил активацию аккаунта, развернул это все, увидел входящие сообщения, входящие звонки, неизвестные номера, куча писем по рабочей почте.
В глазах зарябило.
Даня уехал через час, а Гордей остался со мной. Сидел напротив меня на такой же скамейке и смотрел на меня грустными глазами.
— Оно ж того не стоило? — тихо сказал сын, и я кивнул.
— Ты прав. Это того не стоило.
— И что теперь будет?
— Тест днк покажет, что будет.
А я на самом деле сам не знал, что будет, если в этом тесте окажется, что ребёнок мой или не мой.
Я даже не представлял, как реагировать на всю эту ситуацию.
Я с трудом дождался обеда следующего дня, когда заведующий отделением подошёл ко мне и протянул документы.
— Вот, пожалуйста. Ну вы же понимаете, вам все равно ребёнка никто не отдаст, это надо будет устанавливать через суд.
И по этой фразе можно было понять, что в документы смотреть уже бессмысленно.
Но я все равно посмотрел.
Вероятность.
Я не знал теперь, что мне делать.
Гордей, который спускался в кафетерий, как раз в этот момент появился в поле зрения и застыл, не двигаясь.
Он все понял по моим глазам, все прочитал.
И не надо быть гадалкой, не надо быть нострадамусом для того, чтобы понять, что все, что началось с развода, теперь заканчивается, теперь стоит жирная настоящая точка.
— А я с роженицей могу увидеться?