Она оценивающе смотрит на эту картину, но ничего не говорит. Свет приглушённый, горят только маленькие светильники, поэтому ничего обличительного тут увидеть не получится, только если очень постараться. Вот она и старается, по всей видимости. Билл тоже оборачивается к ней и вопросительно поднимает бровь.
- Значит, все правду говорят?
- Какую? – Билл машинально берёт ещё один кусочек, но этот я не вырываю.
Он как-то режет мелко, осталось туда зубочисток напихать и есть.
- Билл, а ты ещё мельче не мог порезать? – совершенно не в тему спрашиваю я.
На мой вопрос никто не реагирует, только Билл как-то странно бьёт меня по руке, то ли отмахиваясь, то ли предотвращая дальнейшее таскание торта.
- Ну, что Том - гей.
Я очень неудачно улучил момент, чтобы стянуть ещё один кусочек, и теперь кашляю, подавившись. Билл отмирает и принимается настукивать по моей спине, а мой концерт меня уже начинает раздражать. Я никак не могу откашляться; Анита стоит с видом зомби; а Билл всё стучит с застывшим выражением лица.
- Что тут происходит? – в этот дурдом заходит и Диди.
- Ничего, - коротко бросает Анита.
Диди присаживается за стол и тоже принимается за торт. Билл прекращает заниматься моим спасением и ревностно оглядывает, сколько торта уже съедено. Потом как-то обречённо махает рукой, садится и, накалывая куски на нож, спокойно ест. Я отхожу от своего кашля и приглашаю Аниту за стол:
- Мы, кажется, не пойдём в гостиную. Может, чая налить или кофе?
- Давно ты тут… - Феллер не договаривает, так как в неё впиваются три пары глаз, причём с не самым миролюбивым взглядом.
Она пожимает плечами и тихонечко присаживается. Эти посиделки меня даже не смущают. Посреди стола стоит торт, вокруг стола сидим мы вчетвером, и этот самый торт поглощаем. Все едят руками, Билл всё так же накалывает на нож. Когда половина съедена, он вдруг вскакивает и подходит к холодильнику.
- Я забыл, сок же есть.
- Не яблочный, случаем? – это уже рефлекс, пора сворачивать свою яблочную кампанию.
- А что ты имеешь против яблочного? – как будто с претензией интересуется Анита.
- Виноградный.
- Я ненавижу яблочный.
Один Диди спокойно уминает лакомство, не обращая внимания на наши препирательства. Если бы здесь не было Аниты, я бы спросил, как у них с Франци дела, но при Феллер мне как-то неудобно. Она сковывает мои действия, и я должен научиться преодолевать это, иначе так и буду сидеть да слушать, что ещё хорошего мне наговорят.
Билл разливает сок по стаканам, и наша сухомятка для желудка заканчивается благополучнее, чем начиналась. А вот молчание не прекращается, мне в какой-то момент даже думается, что это из-за Аниты, но потом я понимаю, что не из-за неё, а из-за того, что она, да и все здесь присутствующие, похоже, про меня думают.
- Диди, а как у тебя дела? – всё-таки спрашиваю я.
Феллер, как грозная мамочка, мгновенно поворачивается ко мне.
- А тебе какое дело?
- Да прекрати ты! – неожиданно для всех орёт Диди. – Том, пойдём, она не успокоится. А вы разговаривайте, сколько душе угодно. Знаешь, Анит, на тебя никто так не реагировал, когда ты сказала про… - он вовремя замолкает, но Анита выглядит подбитой.
Мы с Диди выходим, а я думаю, что он сейчас сказал больше слов, чем с момента их прихода. Оставляем этих двоих на кухне, а сами закрываемся в спальне Билла, где царит почти творческий беспорядок. Постель разобрана, кое-как накрыта пледом. Мы с Диди одинаковыми взглядами осматриваем этот хаос, но оба никак не комментируем и садимся на полу за неимением лучшего. Есть один стул. Но он один.
- Не обращай на неё внимания. Она иногда ведёт себя так, как будто Билл – её сын, а она – деспотичная мамаша. Сейчас он ей мозги вправит, успокоится.
- А что она так отреагировала-то?
Вспоминаю, что я ей сказал первым делом, когда открыл дверь, и едва сдерживаю улыбку. Может, в этом и есть весь корень зла?
- Она тебя не жалует, - просто отвечает Диди. – Вообще-то я тоже, - опомнившись, добавляет он, но с улыбкой, давая понять, что период «нежалования» отошёл в прошлое.
- Надеюсь, Билл её всё-таки вразумит, - задумчиво говорю я. – Ну, рассказывай, у тебя как? – звучит не слишком фамильярно?
Диди сглатывает и отворачивается. Со стороны кажется, что он чувствует вину, хотя я практически уверен, что впечатление это обманчиво. У него очень интересно чувства внешне отображаются, как будто негативом.
- Да никак. На следующей неделе идём с Франци заявление подавать.
Я испуганно пялюсь на него. Может, мне эта реплика послышалась, а?
- Какое заявление?
- То самое, - с расстановкой произносит Диди.
Вид у него обречённый, и я понимаю, что в гостиной и на кухне он поразительно держался, не пуская свои переживания в общие толки.
Мне даже дыхание перехватывает. По нему не просто видно, что он уже похоронил себя, это волнами от него исходит.
- А Франци не замечает, что ты как бы против?
- Я не знаю. Мне кажется, она ничего кроме себя не замечает. Такое впечатление, что ей даже нравится. Уже решила, что отодвинет дальнейшую учёбу куда-нибудь подальше, а пока займётся семьёй.
- А тебе что делать? – я почти кричу.
