Она послушно, медленными движениями начала стягивать сари. Афанасий ушёл.
Взяв у Хасана ведра, он приказал ему:
— Иди за Карной или Рангу.
Сам же стоял в тёмном коридоре, прислушиваясь к плеску воды.
Прождав с полчаса, Афанасий осторожно постучал в дверку, ведущую в сад:
— Можно, что ли?
После секундного молчания он услышал тонкий девичий голосок, робко произнесший что-то на незнакомом языке, и приотворил дверь.
Девушка стояла возле розового куста, укутанная в лёгкий голубой шёлк, придерживая его стыдливые складки отмытыми от пыли руками. Блестящие чёрные волосы её были заплетены в тяжёлую косу, туго облегали маленькую голову, оставляя открытым матово-смуглое лицо: огромные глаза, дуги-брови, нежно-розовые губы.
Испуг, неуверенность, еле уловимую надежду, мольбу и удивление прочёл он в этом обращённом к нему лице, во всей фигурке несчастной девушки.
Восхищение и жалость охватили его. Не зная, что сказать, Афанасий лишь широко и ласково улыбался, обводя вокруг рукой, словно объяснял: всё здесь твоё, не бойся, живи, радуйся.
Жесты иногда понятнее и сильнее слов раскрывают душу, и настороженная девушка, вероятно, поняла, что человек, так взволнованно размахивающий руками,— хороший, сердечный человек, который не хочет ей зла. И она улыбнулась ещё стыдливо и неуверенно, но уже проникаясь к нему тёплым доверием.
Смеясь и радуясь, Никитин похлопал себя по груди:
— Афанасий. Имя моё. А-фа-на-сий!
Она поняла и еле-еле шевельнула пальчиками, сжимавшими на груди шёлк.
— Сита! — услышал он.
Пришедший вскоре Рангу нашёл Афанасия и Ситу сидящими рядом. Афанасий был без чалмы. Сита переводила напряжённый взор с его волос на светлую кожу рук, вглядывалась в его губы, словно пытаясь понять объяснения Никитина.
Выслушав рассказ Никитина, Рангу объяснил девушке, что она свободна, спросил, откуда она и чем ей можно помочь.
Девушка встрепенулась, ответила ему.
— Она из племени махратов! — сказал Рангу.ё— Мы поймём друг друга.
Но, поговорив с индуской ещё, внук Карны как-то странно взглянул на Никитина.
— Что, что? — волновался Афанасий.
— Видишь ли,— помявшись, сказал Рангу,— ей некуда идти. Её деревня разорена. Мать и отца у неё убили, а сестру… Ну, её забрали пьяные воины, и Сита больше сестры не видела.
Афанасий выругался. Потом решил:
— Ладно. Пока пусть у меня живёт, если хочет. Может, все же найдём её родню какую-нибудь.
— А если не найдём? — возразил Рангу.— Она не знает дороги в свою деревню. Это очень далеко. Их гнали больше месяца.
— Ну, тогда…— начал Афанасий.— Да там видно будет!
— Надо поговорить с брамином Рам Лалом! — тихо сказал Рангу.— Эта девушка должна найти своих. Свою касту.
— А на что ей каста? — возразил Никитин.— Проживёт!
— Человек должен принадлежать своей касте! — упрямо стоял на своём Рангу.— Я пойду к брамину Рам Лалу. Сделаем так, как решит он… Если ты не против.
— Ладно. Я не против,— угрюмо ответил Никитин.
Рангу поднялся, сказал девушке несколько слов, собрался уходить.
— Погоди! — остановил его Никитин.— Про меня ей расскажи. Откуда и кто. А то ещё пищи не примет, а ведь голодная…
Когда Рангу ушел, а Сита, утолив голод, заснула как убитая на ковре в большой комнате, Афанасий наткнулся в тёмных сенцах на Хасана.
— Господин! — горячо сказал Хасан.— Не слушай индусов! Ты купил девушку, и она твоя. Мало ли что придумает этот проклятый брамин. Не пускай его сюда!
Никитин остановился, покачал головой:
— Ты подумал обо мне, Хасан. Спасибо. А о ней ты подумал? Как ей жить, подумал? Нет! То-то вот, Хасан…
Хазиначи Мухаммед сидел в саду своего пышного дома, над прудиком, отщипывал кусочки пшеничной лепёшки, кидал в воду и смотрел, как юркие рыбки набрасываются на добычу.
Занятие было невинное. Но глаза Мухаммеда подёргивал туман, и пруд, рыбки, тонущие кусочки лепешки — всё это двоилось, троилось, рябило и плавало где-то далеко-далеко, в почти призрачном мире. Рука щипала лепёшку по привычке… Нет. Хазиначи ни о чём не думал. Он испытывал странную расслабленность воли и мысли, когда не хочется возвращаться к действительности, такой в конце концов невесёлой. Хазиначи знал — это признак душевного утомления, перенапряжения, но находил в нём странное, болезненное наслаждение. Ведь он был один. Его никто не видел.
