Дождь налетает и проносится. С широких листьев пальм, взбудораженных обезьяньей стаей, скатываются последние водяные капли. Гортанно кричит попугай. Что-то трещит в бамбуковой заросли справа. Погонщики начинают орать и щелкать бичами, пугают дикого обитателя джунглей.
В ушах до сих пор стоит тоскливая песня голкондских копей:
Рождаются алмазы тут, Где наши слёзы упадут. О-о-о-о! А-а! О-о-о!
Её бессловесный припев, как стон. Но всё позади: и Голконда, и Бидар, и деревушка Ситы. Всё позади…
Заросшая дорога через джунгли и горы ведёт к Дабулу — морскому порту.
Деревни редки. Иногда приходится рубить бамбук и лианы, затянувшие дорогу. Оружие всё время наготове.
Джунгли! По ночам возле лагеря тявкают шакалы, за огненным кольцом костров подозрительно шуршат кусты.
Повозка движется вперёд от ночлега к ночлегу. Пересекли реку Сингу, потом Бхиму… На реках полно уток, лебедей, куличков. Видно, зимуют здесь, в тёплом краю. По одному из притоков Бхимы путники углубляются в горы. Идут вдоль берега навстречу стремительной воде, вспугивая фазанов, диких павлинов, цапель, журавлей, колпиков. В небе, над скалами, парят орлы. В воздухе ожившими цветами трепещут огромные бабочки, яркие, мохнатые.
По вечерам невыносимо кусают москиты. От них никуда нельзя скрыться. Они проникают под одежду и жгут тело раскаленными угольками. Не помогает и дым. Шкуры быков кровоточат, лица людей распухли.
Дни складываются в недели, недели в месяц. Но вот повеяло морской влагой, замелькали метёлки пальм. Перевал! Остаётся спуск к морю.
— Через три дня будем в Дабуле! — сказали погонщики.
Афанасий привык не бояться змей, не страшился дикого рычания горных львов. Он готов был ещё месяц идти по камням, прорубаться сквозь бамбуки, рисковать встречей с тиграми.
Но Никитин беспокоился, спускаясь к Дабулу. Вдруг там знают о его бегстве? Опасность придала ему новые силы. Всю дорогу от деревни Ситы до Дабула Хасан с тревогой посматривал на мрачного Никитина. Его пугало равнодушие, с которым русский относился ко всему вокруг. Но теперь, перед Дабулом, Никитин стал по-прежнему деятелен, на одном из привалов перевязал вьюки и сундучок, который они везли от самого Кулури, перебрал шелка, переложил книги. Вздох облегчения вырвался у наблюдавшего за ним Хасана. Русский ожил!
Дабул, самый южный порт султаната, оказался небольшим прибрежным городком. С гор видны были спящие в заливе дабы.
Окружённый рисовыми полями, буйными рощами, Дабул нежился на морском берегу, как ленивый мальчишка, удравший от старших.
Афанасий обратил внимание на то, как чист лес по склонам сбегающих к городу гор.
— А! — усмехнулся погонщик.— Его чистят весенние ливни. Это горе. Вода иногда сносит целые деревни, не только сучья и листву.
Афанасий щедро расплатился с провожатыми, не въезжая в город. Он решил быть осторожным.
Они остановились с Хасаном на окраине в маленьком домике. Афанасий знал, что обычай не позволит хозяевам отказать путникам в кровле. Индус-хозяин оказался земледельцем. У него был тут свой клочок земли.
Отослав Хасана возиться с быками, Никитин прямо сказал хозяину:
— Я не мусульманин. Меня могут искать люди султана. Помоги мне.
Индус не удивился, молча кивнул ему:
— Чем я могу помочь?
— Я должен уплыть за море. Нет ли здесь попутных даб?
— Есть.
— Сговорись с ними. Я хорошо заплачу.
— Отдыхай! — сказал хозяин.— Я схожу к морю.
Он ни о чём не расспрашивал, ничего не хотел знать.
Вскоре он действительно ушёл, а когда вернулся, сообщил, что даба поплывет через неделю, Место будет…
Ровно неделю прожил Никитин в Дабуле.
Хозяин по-прежнему был молчалив. Его домашние — тоже. Афанасий хотел рассказать индусу о себе, но тот остановил ого.
— Ты доверился мне! Этого достаточно! — с достоинством произнес он.
На дабу грузились ночью. Под мостками хлюпала чёрная вода, никитинский сундук уронили, еле вытащили. В темноте Никитин нашёл кое-как хозяина дома.
— Прощай, брат! — сказал он ему.
— Прощай, брат! — ответил индус.
Хасан, решивший уйти в Ормуз, тихо разговаривал на палубе с неизвестными пока попутчиками.
Никитин нагнулся, взял горсть сырого песку, завязал в платок, поднялся на суденышко. Глядя в темень, тихо сказал:
— Прощай, Сита!
По стуку догадался — сходни убрали. Потом даба принялась покачиваться, поскрипывать, зашуршал парус. На берегу неожиданно закричали:
— Стой! Стой!
Никто на дабе не ответил.
Крик повторился, но уже более слабый, потом стал еле слышен.
Качка усилилась. Ветер подул сильнее.
«Ушли!» — подумал Никитин.
И сам не понял, почему же ему всё-таки грустно.
Утром он увидел вокруг себя безбрежный простор океана. Хасан спал рядом, положив голову на локоть. Спали и другие попутчики. Афанасий поднялся, пошёл на корму к каморке хозяина дабы. Дверь туда была открыта. На корме сидел и жевал бетель молодой весёлый индус.
— Плывём! — сказал Афанасий.
— Плывём! — согласился индус, смеясь глазами.— Что, с султаном не ладил? Ничего. Тут все не поладили. Я — первый. Ха-ха-ха!
— Дорого возьмёшь за перевоз?
— Конечно! — весело отозвался моряк.
— А скоро доплывём?
