«Но то было в другое время! — мгновенно возражал он себе.— И я хотел пойти не с пустыми руками? А нынче я нищ!»
«Эка! — тут же возникал ответ.— Ну а пошёл бы с товаром, да так же пограбили бы? Что тогда? Вернулся бы? А куда? Зачем?.. Нет, пошёл бы дальше!.. Да, пожалуй, тебе, Афанасий, только в этой самой Индии и можно теперь дела поправить!»
Никитин покинул тезика в смятении. «Индия! Индия!» — бродила в нём неотступная мысль. Сама жизнь, казалось, толкает его на отчаянную попытку, заставляя забыть об осторожности и холодном расчёте.
Ответ ширваншаха положил конец последним колебаниям. Но ещё до этого незаметно, исподволь выспросил Афанасий о пути в сказочную страну. Знакомые купцы, тот же Али, торговавший коврами тезик и другие рассказали: путь лежит за Хвалынь, в мазендаранские города Чапакур и Амоль, а там через хорасанские земли в Керман, Тарум и Гурмыз, на берег Индийского моря. Дальше надо было плыть кораблём. Рассказали и то, что в Индии, по слухам, много товару, какой годится и на Русь.
— Ну что ж? — сказал себе Афанасий.— Верно, никто из наших там не бывал. Значит, первым буду… Дерзай, Никитин! Глядишь, за тобой и другие потянутся! Увидит Русь и индийскую землю.
И, вернувшись из Койтула в Дербент, Афанасий первым делом разыскал Али.
— С тобой иду! — объявил он мазендаранцу.— Не раздумал взять-то меня?
Али в восторге погладил ему руку.
— Только чур — уговор! — предупредил Никитин.— Даром от тебя ничего не возьму. Хочешь — нанимай на работу.
Тезик пытался спорить, обижался, но Афанасий стоял на своём, и Али сдался. Порешили, что будет Афанасий помогать Али в торговле, на его харчах, за шесть тамга в месяц. На такой высокой плате настоял уже мазендаранец.
Копылов слушал эти переговоры с убитым лицом.
— Он, слышь, в Индию собрался! — мрачно сказал он тезику.— Хоть бы ты его отговорил!
— О? — удивился Али.— Правда ли? Путь опасный… В Амоле будем торговать! Там спокойно!
— Ну, уж это не твоя печаль, хозяин! — рассмеялся Никитин.— Твоё дело — работу с меня спросить!
Копылов наедине упрекнул:
— К нечистому в холопы идёшь… Уж лучше на Русь…
— В какие такие холопы? — прищурился Никитин.— Ты думай, когда говоришь. Я Али не холоп. Захочу — уйду. Вот поезжу с ним, собью деньгу — и пошёл своей дорогой. А он хоть и не нашей веры, а душу имеет. Папин вон и единоверец, да душа его хуже басурманской. Бросил нас.
Копылов, уставясь в землю, упрямо возразил:
— Опоганишься там… Не чужой ты мне, пойми!
На сердце Афанасия потеплело. Угрюмая тревога товарища трогала.
— Не бойся! — тихо ответил он.— Русь я больше всего любил и люблю, а за думы обо мне спасибо. Одно жалко, что ты идти не хочешь.
— Нет, мне туда ни к чему! — твёрдо сказал Копылов.
— Видно, разошлись дороги…
Убедившись в твёрдом решении Никитина, Серёга больше не отговаривал его. Не делал больше попыток уговорить Копылова и Афанасий. Каждый стал готовиться к новому пути в одиночку.
Взятые у татар «рыбы» купцы продали. Хасан-бек прислал с Юсуфом деньги за никитинскую ладью, брошенную в Ахтубе. Видимо, совесть заговорила. Никитин поделил эти деньги с одним Копыловым. У обоих набралось по пяти рублей. Можно было не отчаиваться…
И вот последняя ночь вместе. В приоткрытой двери караван-сарая — чёрная ветвь алычи и звезда. На косяке слабый отсвет костра. За стеной переступают верблюды и кони. У костра поют. И судьба — как песня на чужом языке…
— Не спишь? — спрашивает Никитин.
— Нет,— отвечает Копылов.
— Просить хочу тебя.
— Проси. Сделаю.
— Вернёшься в Тверь, Олёне поклонись. Скажи — счастья искать ушёл.
— Скажу.
— И ещё… От слова разрешаю её. Пусть не губит жизни. Только не забывает пускай в молитвах. А я за неё молиться буду.
— Скажу.
Над Дербентом, над Хвалынью, над всем Ширваном — ночь. Копылов стискивает зубы. Друг идёт на гибель, а отговорить его нельзя.
Из Дербента в Сарай, из Сарая в Казань посол Папин дошёл по воде. Отсюда плыть уже нельзя было: Волга вставала. Посольство и едущие с ним купцы пересели на сани.
Папин ехал тревожный. С ширваншахом против Астрахани не сговорились, а денег и добра пропало много. Великий князь будет гневаться.
Микешин до Новгорода ехал с посольством. Он серой мышью лежал в купеческих санях под тулупами и благодарил бога за удачу. Воистину не угадаешь, где найдёшь, где потеряешь.
После разговора с Никитиным в Нижнем Новгороде, где он подбивал Афанасия обмануть Кашина, Митька жил в постоянном страхе. Он знал — с Никитина станется всё рассказать Василию. Кончилась тогда микешинская жизнь!
Грабёж всё перевернул, а никитинский уход в какую-то Индию совсем окрылил Микешина.
Митька сразу сообразил, что надо говорить Кашину. Не остался в Сарае, а поплыл в Шемаху со всеми потому, мол, что хотел, как уговорились, за Никитиным следить. Уж Афанасий от него и так и этак отделывался, да не вышло!.. В беде под Астраханью винить Никитина. Не пошли бы дальше Сарая — спокойно вернулись бы. А он всех подбивал, сулил барыши. На Русь не пошёл — вину чуял, а прихватил деньги за ладью у Хасан-бека и сбежал к басурманам.
