Гружённая лошадьми, финиками, шелками даба медленно пересекает пролив, окруженная десятками других судёнышек. Синяя тёплая вода вспыхивает под горячим солнцем, плещется о борт, словно хлопает в тысячи маленьких ладошек. Полуголые смуглые гребцы протяжно перекликаются, скалят зубы, узнавая встречных, беззлобно переругиваются.
И над морем этой солнечной синевы, благодушных насмешек, расслабляющего жара встаёт из пучин окаменевшей пеной Ормуз — былинный русский Гурмыз.
Издалека он сверкает снежной белизной стен, башен и минаретов, вблизи ослепляет сотнями судов под цветными парусами, голубизной и золотом куполов, крутыми обрывами коричневых скал.
Полуголые, как гребцы, надсмотрщики встают у сходней, проверяя товары. Получив деньги, они выпускают купцов на берег. Наконец-то!
Никитин едет за хазиначи Мухаммедом на одном из привезённых коней, с любопытством озирается. По узкой дороге к крепостным воротам течёт гомонливая человеческая река. Смуглые, порой чёрные лица, цветастые халаты, бурнусы, плащи, набедренные повязки, тюки с шелками и посудой, бурдюки, конские злые морды, окрики погонщиков, приветственные возгласы, понукания, смех — всё это течёт в гору и с горы, сталкивается, пестреет, взмывает и опадает, захватывая душу ещё невиданными картинами.
Вот рослый негр, чёрный, как бакинская нефть, сверкает огромными белками, уставясь с обочины на диковинную для него белизну никитинского лица, вот мальчонка-персиянин гонит ишака, на котором навьючены два таких бурдюка, что ребёнок и ослик возле них как мухи перед караваем. Вот четверо босоногих, голых мужиков тащат носилки, где сидит под красной сенью толстый мужик в халате и сапогах, а вот и ещё — не то мужик, не то баба, — с косами, желтолицый и узкоглазый.
Крепость всосала путников, как водоворот щепку, протащила сквозь прохладные ворота в толстой стене и понесла дальше по тесным, раскалённым улицам, с обычными слепыми домами под плоскими крышами, пустынными задними двориками без зелени. Караван-сарай был велик. Длинное, в два яруса, здание с каморками для купцов, множеством стойл для скотины, которой, однако, не хватало места. Снующие туда и сюда торговцы, слуги, дети, играющие и дерущиеся среди пыли и навоза, крики: «Аб! Аб!»
В прохладе полутёмной каморки Афанасий вздохнул с облегчением. Ну и жара! Зато город, город каков!
Правда, потом, бывая на улицах, Никитин многому ещё удивлялся. И тому, что дважды в день могучие приливы принимались карабкаться на берег, добирались до самых крепостных стен, а в городе, казалось, всё вот-вот треснет и сойдёт с ума от зноя и жажды.
По времени наступала пасха, а парило и жгло так, что куда твой петров день! И своей пресной воды в Ормузе не было. Её привозили на лодках из Бендера. Этой же водой наполняли ямы во двориках, и в самый лютый жар отсиживались там телешом.
Отрезанный водой от коварной, полной смут суши, окружённый стенами, цепко опоясавшими острые скалы, Ормуз, обладатель могучего флота из трёхсот боевых судов, показался и Афанасию надёжным пристанищем для торгового человека.
Сталкиваясь на улицах города и с огнепоклонниками-персами, и с буддистами из Пекина, и с христианами из Иерусалима, Никитин оценил прозвище, данное острову этим разношёрстным людом: «Дар-ал-аман» — «Обитель безопасности».
Ормузцам, похоже, не было никакого дела до твоей веры и до чистоты твоих рук. Уплати десятую часть привезённого товара и живи тут спокойно. Впервые за полтора года перестал Никитин тревожиться за своё христианство.
А побродив по лавкам ювелиров, насмотревшись на роскошные одежды и украшения ормузцев, готов был понять и поговорку: «Мир — кольцо, Ормуз — жемчужина в нём!»
Афанасий так и не привык к жаркому ормузскому солнцу, но зато ночами, когда легче дышалось, подолгу хаживал улицами, любовался не по-русски низким небом с незнакомыми созвездиями, ловил обрывки чужого веселья, подглядывал тайную жизнь Ормуза. Здесь так же смеялись и так же плакали, но ему чудилось, что даже слёзы тут, под Орионом, должны быть лёгкими, а не горькими, как везде.
И это всё было воротами в Индию. У него захватывало дух.
Была весна. Только что кончились мартовские шквалы, бесчинствующие от Ормуза до Шат-эль-Ораба, поредели туманы, занавешивающие пустынные, низменные берега Персии. Была весна, разгар ловли жемчуга, и каждое утро от острова отваливали утлые челны с искателями драгоценных раковин. Жемчуг вокруг Ормуза добывали только для мелика. Но в караван-сараях часто появлялись суетливые люди, на ходу что-то спрашивали у купцов, исчезали с ними в каморках, а потом быстро пропадали в уличной толпе.
