– Пирожки хочешь? – вдруг спросила она. – Голодный, небось. Вон как на молоко-то смотришь.
– Хочу, – не стал я лукавить. – Сколько?
– Тьфу, – обозлилась Елизавета Степановна. – Я ж от души, бесов сын. Сиди, принесу сейчас.
Я и сидел, но, не дожидаясь, открыл одну бутылку и с наслаждением присосался к горлышку. И понял, что только ради этого стоило приехать за тридевять земель.
Дальше все было еще интересней. Пироги были свежие, еще теплые, почти горячие, и с такими начинками, что опомнился я, когда почувствовал, что джинсы пора расстегнуть. Мне стало стыдно до слез, и я виновато пробормотал:
– А давайте, я вам с хозяйством помогу? Очень вкусно было…
– Нет, – отрезала Елизавета Степановна. Бабкой она была все же суровой. – Скотина да огород чужих рук не любят. Поел – и ладушки. А то все готовлю как для себя. Так где ты дом-то купил?
Вот теперь она приступила к расспросам. «Как Баба-Яга», – почему-то подумал я.
– Я не купил, – открестился я. – Мне он от жены достался.
– Померла? – сочувственно спросила Елизавета Степановна.
– Не, зачем. Развелись мы с ней просто. Это ее наследство было, ну как наследство… по документам выходило, что она его то ли купила, то ли что. Я не знаю. Ну тот, в конце деревни. Самый последний и от вас слева будет, если смотреть…
– А-а, – протянула Елизавета Степановна и посерьезнела. – Ведьмин дом, значит.
При этих словах я вообще пожалел, что связался с проклятым наследством. Суеверным я не был, но…
– Почему ведьмин?
– Нехороший, – коротко объяснила Елизавета Степановна. – Ты как спал-то, нормально?
У нее было озабоченное выражение лица, но я не стал рассказывать про ночного гостя.
– Не очень, – признался я. – Комары, и света там нет… туалета и того нет. В общем, как жить там, даже не знаю.
– Ох-хо, – покачала головой Елизавета Степановна. – Старуха Ермолина…
– Старуха? – вырвалось у меня. Это сколько же ей самой должно было быть лет, если…
– Ну так, – кивнула Елизавета Степановна. – Конечно, старуха. Ей, как ее забрали в дом престарелых, уже за сто стукнуло, а померла она после этого лет через пять. Да мне, как война началась, девять лет было, меня мамка даже не прятала, ибо какой из меня в те годы был для фрицев работник, а старухе Ермолиной и тогда под сорок шло. В немецкой комендатуре переводчицей была, потом пропала, вернулась, когда Союз разваливался. То ли отсидела за грехи и где-то жила, то ли еще что, не знаю. А вернулась с деньгами, дом даже заново выстроила. Недоделала только, а выгребную яму уже после мужики засыпали, потому как Петров правнук чуть туда не свалился, когда в дом полез.
– А почему дом-то ведьмин? – настаивал я. – Ну, немцы – это дело такое… давнее. А вы так сказали, как будто дом проклят.
– А он и проклят, – на полном серьезе пояснила Елизавета Степановна. – Ты сказал – света нет, так был свет после ремонта, два раза от него дом горел. С керосинкой Ермолина и жила.
Признаков пожара я не заметил, но я и не всматривался.
– Керосинка еще опаснее, – возразил я. – И… разве у ведьм иконы бывают?
– Насчет икон ничего не скажу, я атеистка. В колхозе всю жизнь агрономом была. А ведьмовство… – она встала. – Знаешь что? Не спи ты больше в том доме. Понимаю, что он теперь твой. Даже знаю, как оно так вышло. В колхозе-то дома за людьми не всегда как надо писали, да еще и законы с тех пор поменялись, а твой дом да еще два соседних – на тех участках администрация наша хотела охотничьи домики делать, потому наследников и искали, чтобы как положено выкупить. Супругу-то твою, видать, разыскали, а Сергеевых наследников нет, – это от тебя, если ближе к лесу, наискосок смотреть надо, – а администрация все по закону хотела, чтобы самых богатых да власть имущих приглашать, а кому нужны пересуды, что против закона все сработано, ну, пока искали, пока рассчитывали, вышел указ, что нельзя в наших лесах охотиться, расширили заповедник до наших мест. А жаль, планы были хорошие. И молодежь бы вернулась, а то все в райцентре, а кто и в столицы подался. Эх… Пойдем, я тебе комнату покажу. За тысячу в неделю с завтраком и ужином сдам, не опаздывай только.
– Не буду, – разулыбался я. Отлично все получалось, даже лучше, чем я хотел. – И баб водить не буду, обещаю.
– Да где ж ты тут баб найдешь, – засмеялась Елизавета Степановна. – Одни бабки, вон, трое, кроме меня. Так про ведьмовство, – вернулась она к странной теме. Я шел за ней по дому и поражался ее умелым рукам.
– Простите, Елизавета Степановна… вы что же, все это – сами?
– Что сама? Дом да хозяйство? Конечно, сама. Как на печь с немощью заляжешь, так и жизнь твоя кончилась, это в деревнях каждый знает. А как с утра встанешь да по хозяйству – так и жив. Вот, смотри, твоя комната будет. Внучка моя тут жила…
Голос ее на этих словах дрогнул. Мне было неловко спрашивать, но все-таки я решился:
– Она уехала? В город? И вы теперь совсем одна?
