– Марина! – Я сидела с остекленевшим взглядом и пыталась вежливо слушать болтовню маминых подруг, и тут услышала, как кто-то прошипел мое имя. – Марина! Эй!
Чья-то рука сомкнулась у меня на запястье, я повернулась и обнаружила рядом с собой Джеймса, долговязого и нескладного, еще продолжающего расти. Он потянул меня прочь, и мы выбрались из толпы гостей – каждый из них держал в руках бокал и тарелочку с закусками.
– Я тебя везде ищу!
– Извини, мама заставила меня разговаривать с этими женщинами про симфонию. Кажется, ей просто захотелось похвастаться мной. – Я посмотрела на свое платье. Мама сперва потащила меня за ним в «Нейман», а потом заставила надеть его на ежегодный рождественский прием у Шоу. Платье было серебряное, вышитое поверху бисером, и, если посмотреть беспристрастно, наверное, красивое, но я себя в нем чувствовала Барби-дебютанткой.
– Смотри, что я стащил с кухни, пока официанты не видели, – сказал Джеймс, продемонстрировав полупустую бутылку шампанского. – Давай удерем отсюда!
Он потащил меня вверх по лестнице на неосвещенный второй этаж, и я обнаружила, что не в силах сопротивляться ему. Джеймс завел меня в библиотеку, закрыл за нами дверь и подпер ограничителем, чтобы никто больше не вошел. Он плюхнулся на кожаный диван, и я села рядом с ним, только аккуратнее, потом откинула голову на подголовник и посмотрела на Джеймса. Он потер глаза.
– Не знаю, почему Нат так упорно каждый год устраивает эту вечеринку, – сказал Джеймс. – Я точно знаю, что он это все ненавидит не меньше меня.
– Ну, это же вроде как неплохая традиция, – сказала я, хотя была уверена, что сильнее всех ежегодную рождественскую вечеринку в доме Шоу ненавижу я. – Твой папа был бы рад, что вы ее сохранили.
– Да, наверное. – Джеймс глотнул из бутылки, скривился, но постарался это скрыть. – Ведь без вечеринки Рождество будет ужасным, правда?
Я улыбнулась.
– Или без того, чтобы наряжаться в дурацкие платья.
– Я знаю, что оно тебе не нравится, но ты выглядишь прекрасно.
Мне вдруг показалось, будто мой язык перестал помещаться во рту. И свет в комнате словно бы изменился, и Джеймс показался мне другим. Более совершенным. Мое дыхание участилось, и я уставилась на собственные руки, чтобы скрыть охватившие меня странные чувства.
– Ага, конечно, – сказала я, заставив себя рассмеяться. – Я выгляжу, словно жена сенатора, которая пытается покрасоваться перед друзьями. Как моя мать.
– Ну, твоя мать – красивая дама.
– Ой, фу!
Я пихнула его в плечо, он рассмеялся, и некоторое время мы передавали бутылку друг другу. Я никогда прежде не видела, чтобы Джеймс пил спиртное; наверное, он и не пил. Но сейчас в глазах его стояла тень, и он так запрокинул бутылку, словно она могла прогнать все его мрачные мысли. Я подыгрывала ему, но на самом деле отпивала лишь самую капельку, а то и вовсе прикладывала бутылку к сжатым губам. Вскоре та почти опустела, а Джеймс расслабился, развалился на диване, задев рукой мою ногу, а улыбка его сделалась широкой и небрежной.
– Знаешь, а я собираюсь все исправить, – сказал он.
Я понятия не имела, что он имеет в виду, поэтому просто сказала:
– Да ну?
Джеймс хмыкнул и прикрыл глаза.
– Я поговорил с тем профессором в универе Хопкинса насчет работы, и он собирается взять меня к себе.
Речь начала становиться неразборчивой, а дыхание замедлилось. Я подвинулась к нему и погладила его по щеке.
– Не спи, Джеймс! – прошептала я. – А то мне придется вернуться туда, на вечеринку!
Он приоткрыл один глаз.
– Я не сплю.
– Нет, спишь.
– Нет, не сплю. – Он сел ровнее. – Я собираюсь разгадать время, а потом все исправить.
– Что именно?
– Все. Я собираюсь изменить мир. – В его глазах снова появилась та же тень. – Я сделаю так, чтобы папа с мамой никогда не садились в ту машину.
Мне словно под дых врезали. Взгляд невольно метнулся к стене, туда, куда два года назад Джеймс в приступе ярости швырнул лампу и оставил глубокую царапину на штукатурке. На этом месте давно уже ничего не было: царапину замазали и закрасили. След так легко было стереть.
– Джеймс… – прошептала я.
– Тогда все станет иначе, – сказал он, закрывая глаза, и пристроил голову мне на плечо. – Я все исправлю. Я сделаю мир лучше.
Первая горсть земли ударилась о крышку гроба и вернула меня к реальности. Джеймс собирался сделать мир лучше, но теперь у него никогда уже не будет такого шанса.
Я заплакала, и этот идиот Финн взял меня за руку. Я должна была почувствовать себя странно и неудобно, но почему-то не почувствовала. На самом деле это казалось… правильным. Я прислонилась к нему, такому теплому и надежному, и он сжал мою руку.
