Это настолько трогательно, что даже такой сентиментальной даме, как я, не выдумать. Я тут же расплакалась — вот бы кто-нибудь заглянул в мое сердце!
Дети выросли, муж умер, жена хочет переехать в квартиру поменьше, родительский дом в идиллическом пригородном местечке нужно продать. Дочь помогает матери, приехали первые заинтересовавшиеся. «Ах, хорошо бы сюда въехали такие симпатичные люди, как вы, — весело говорит мать, — тогда по соседству, наконец, опять будут жить милые люди, а то кругом одни идиоты».
Дочь шикает на нее, само по себе такое замечание не очень-то способствует. Мать старается исправить дело: «А аэропорт тут бывает слышно совсем редко». У дочери делаются круглые глаза. Выходят в сад. Мать показывает на крышу. «Там появляются куницы, бывает, сильно шумят, что-то там грызут, правда сейчас их, похоже, нет». Идут к маленькому пруду в конце сада. «В паводок, — говорит мать, — мускусные крысы подходят к самому дому. Но паводок нечасто. А потом они такие очаровательные».
Семейство, подавленное, уходит. Позже приезжают другие, дочь быстро отводит мать в сторонку: «Болтай поменьше! И чтобы ничего негативного!».
Эта следующая семья заинтересована очень сильно. Мать уверяет: «Тут всюду непробиваемое стекло. А то бы давно уже где-нибудь взломали!»
Дочь возводит глаза к небесам. «Молчи!» — шипит она. Мать обиженно уверяет покупателей: «Да нет же, это прекрасный дом! Нам всегда было здесь хорошо. Вот только надо вложиться разок как следует в теплоизоляцию. Тут везде дует».
Пока мы не знаем, удалось ли им продать дом, но тут недавно появлялась еще одна очень милая семья, и на прощанье мать им сказала: «Хорошо бы вы купили его, а то его уже столько раз смотрели!»
Особенно серый день. Все идет особенно криво. Это только мелочи, но ведь ломают нас не большие катастрофы, а мелочи. Из больших катастроф мы черпаем силу, мы держимся и становимся мужественными, какими учились быть всегда. Но эти подлые серые дни полны унизительных мелких неудач и разочарований, они подрывают силы, и мы, беспомощные, не знаем, что можем им противопоставить; чувство потери, бессилие и тоска.
«Смотрите при случае на воду», — говорит Готфрид Бенн.
Рейн у нас тут недалеко. Прогулка по его берегам, как правило, помогает, Рейн течет и уносит печали с собой в серое Северное море. Только именно сегодня дорога к Рейну особенно трудна для меня, ведь она пролегает мимо почтового ящика, с которым меня связывает слишком долгая история, тут, около него, я выстаивала часами, чтобы получить обратно свое же собственное письмо, письмо, которое могло вызвать катастрофу. Я надеялась на доверие почтальона, в шесть часов утра, при себе имея чернила, образец почерка и собственный паспорт, — почтальон все сомневался: возвращать ли мне то письмо.
Вы спасли два брака, говорила я ему, рыдая. Этот почтовый ящик стал мне ежедневным предостережением.
Вот ступеньки вниз, на набережную, сегодня их с трудом получается преодолеть. Слезы. Задыхаясь от отчаяния, молюсь — мольба из детства, к кому бы она ни была обращена: «Знак, дай хоть какой-нибудь знак, чтобы мне понять!»
Мимо проплывает корабль, большой контейнеровоз, он идет из Голландии и держит курс на Базель. Называется «Эсперанца». «Надежда».
Знак.
Инструкция-памятка из номера одного нью-йоркского отеля:
«Если вам у нас плохо спится, не спешите винить в этом наши удобные кровати, проверьте для начала собственную совесть».
Мы возвращаемся из долгой поездки за покупками, а нашей старой, толстой, усталой собаки нет во дворе. Уезжая, мы ее выпустили из дому — и потому что погода была хорошая, и чтобы она могла пописать. Ворота во двор заперты. Видимо она их перескочила, несмотря на свой вес и возраст. В страшной тревоге мы заметались, звали, искали, спрашивали.
Маши нигде не было.
Тогда начали обзванивать приюты. В третьем повезло, как раз в том, куда мы звонить и не хотели, в самом дальнем от нас. Да, доставлена коричневая толстая собака, ее нашли на конечной остановке шестнадцатой линии и оттуда привели в приют. Шестнадцатый и правда проходит недалеко от нас, но как собака оказалась в нем? И конечная у него на другом конце города?
Я выехала сразу же. Это была наша Маша. Устало лежала она там, измотанная. Тем временем я восстановила цепь событий. Незадолго перед этим прошла гроза, а Маша боится грозы, похоже она перескочила через забор и долго бежала, пока не оказалась в замкнутом пространстве: как раз линия 16-го, и там, видимо, нашел ее водитель 16-го и доставил в приют.
— Собака вас не знает, — сказала женщина в приюте.
Я завыла:
— Но это же наша Маша, — доказывала я.
— Есть ли у меня документы?
— Впопыхах не взяла.
— Тогда мы не сможем отдать вам собаку. Так каждый может прийти. Она вас не узнает.
— Она измотана — задохнулась я, — ну пожалуйста!
Служитель наклонился к заведующей приютом.
— Отдайте ей собаку, — заговорил он тихонько, — ну кто по собственной воле станет реветь из-за такой старой, противной, жирной псины? Собака, должно быть, ее.
