— Прямо под нами — и четверти мили не будет — Муммельзее, — начал он. На местном диалекте это означало «Озеро гоблинов». — Озеро это бездонное и с секретом: какую вещь в него ни опусти, назад вытянешь уже что-то другое. Завяжи в платок несколько камушков, привяжи к веревке и забрось — когда вытащишь, камушки превратятся в горошины, а может, в рубины, а может, в змеиные яйца. И это еще не все: если камушков нечетное число, вещей, в которые они превратятся, будет четное число. А опустишь чет — вытащишь нечет.
— Работенка не бей лежачего, — заметил Юрген. — Сиди на берегу да превращай гальку в рубины.
— Во что камушки превращаются, предсказать нельзя, — возразил крестьянин. — Может, станут драгоценностями, а может, и нет. Лучше зря судьбу не испытывать.
— Да хоть бы один раз из ста получались рубины… и на том спасибо… На рыбалке иной раз и того не добудешь.
Несколько кавалеристов внимали рассказу, затаив дыхание. Даже те, кто надменно смотрел вдаль, словно озеро их ничуть не интересовало, примолкли — боялись упустить свою выгоду. Крестьянин запоздало смекнул, что разбередил их алчность, и выпалил:
— Только места эти нехорошие! Как раз про Муммельзее Лютер сказал, что оно проклято! Кинь в него камень — тут же поднимется страшная буря: град, молния, буйный ветер. А все потому, что в пучине бесы цепями прикованы.
— Да это про другое озеро говорят, про то, что в Полтерсберге, — отмахнулся Юрген.
— Полтерсберг! — Крестьянин в сердцах сплюнул. — Да они там, в Полтерсберге, страха не видали. Тут у нас один мужик… у него лошадь ногу сломала, пришлось зарезать. И его любопытство одолело — дай, думает, брошу лошадь в озеро и посмотрю, что будет. Лошадь потонула, а потом глянь — поднимается из воды живая, но сама на себя не похожа: зубы как ножи, вместо четырех ног две, крылья, точно у летучей мыши, здоровенные такие. Завизжала, как оглашенная, и улетела во тьму, а куда, никто не знает.
— Я вам хуже скажу, — продолжал крестьянин, — когда туша лошади бухнулась в воду, брызги полетели в лицо нашему земляку. И смыли с лица глаза! Подчистую! С тех пор он и не видит.
— Как же он тогда увидал, что лошадь обернулась чудовищем? — спросил Юрген с сардонической полуулыбкой.
Крестьянин раскрыл рот и тут же поспешил закрыть. Помедлив немного, проговорил:
— А еще рассказывают, что два разбойника притащили мертвую бабу, они ее…
Юрген прервал:
— К чему нам слушать твои байки? Пойдем-ка сами проверим!
Товарищи одобрительно загудели. Крестьянина потыкали в спину кинжалом, и он, не пикнув, повел всех в ложбину.
Путь к Муммельзее лежал по бездорожью, вниз по косогору, и рейтары помрачнели. Они ворчали не только на каналью-проводника, дурня неотесанного, но и на Юргена: не сразу, но смекнули, что он потащил их к озеру не в искренней надежде разбогатеть — какой бывалый солдат поверит химере? — а из врожденной вредности.
На берегу Юрген, не замечая раздражения спутников, прошагал молодецкой походкой до конца полуразвалившегося каменного пирса. С собой, в кивере, он принес две пригоршни свежих вишен. Юрген ел вишни по одной, а косточки выплевывал в воду.
— Что там такое? — спросил он, лениво указав на большой утес посреди воды: неровный прямоугольник, скошенный с одного бока. Утес был виден отчетливо: полнолуние, небо безоблачное — светло как днем.
— Когда мой дед был еще мальчишкой, — заговорил крестьянин с жаром, точно желая оправдаться, — герцог Вюртембергский велел сколотить плот и спустить на воду, чтобы измерить глубину озера. Взяли моток суровой пряжи, привязали к одному концу свинцовое грузило, кинули. Размотали моток до конца — а грузило все никак не достигнет дна. Взяли второй моток, связали нитки, опять стали разматывать. Так опускали грузило на длину девяти мотков, а дна все равно не нашли. И тут плот, хоть был он, конечно, деревянный, начал погружаться. Все, кто был на плоту, поспешили выбраться на берег. Перепугались страшно. Всем пришлось искупаться в озере, и, как люди говорят, в старости все они захворали ужасными болезнями.
— Говоришь, это и есть плот?
— Если присмотреться, можно увидеть на бревнах резной герб Вюртемберга. Пожалуй, стерся маленько, но его ни с чем не перепутаешь. — И крестьянин услужливо указал на какие-то еле заметные отметины на боках утеса, в которых человек легковерный и впрямь разглядел бы то, что ему внушали.
Однако Юрген задал ему перцу:
— Ах ты прохвост! Я смотрел, как тонули косточки от вишен — им ничего не сделалось. Одна косточка не обернулась двумя, а две — семнадцатью. И ни одна — ни одна, слышь ты, мошенник! — даже не попыталась сделаться ни рубином, ни изумрудом, ни змеей, ни коровой, ни, на худой конец, плотвичкой.
Крестьянин, возмущенно отнекиваясь, пытался проскользнуть мимо Юргена и сбежать с пирса. Но Юрген твердо вознамерился его просто так не отпускать. Началась игра в крысу и мастифа: крестьянин был крысой, а рейтары — мастифами. Они брали числом, а крестьянин — отчаянием и смекалкой.
