«Моя жизнь превратилась в бардак планетарного масштаба», – так начинает свою историю шестнадцатилетний Сальва. И это почти не преувеличение: семья Каноседа известна каждому испанцу. Фамилия, прославленная ещё в прошлом веке! Могущественный и харизматичный дедушка всегда приходил внуку на помощь, никогда не требовал отчёта о карманных расходах и даже со знаменитостями запросто мог познакомить… Обаятельный раздолбай Сальва гордился таким родством и даже готовил реферат по истории о знаменитом родоначальнике фамилии – пока всё не рухнуло.Полиция. Репортёры. Гневные посты в соцсетях. Убийственные первые полосы газет. Глумливые одноклассники. Непонимание. Страх. Желание убежать, скрыться, исчезнуть. Как случилось, что семья Каноседа оказалась в центре скандала? Почему должен страдать Сальва, и что ему теперь делать?..«Всё о моём дедушке» – история взросления главного героя, откровенная, щемящая и местами буквально обескураживающая. Герою, души не чаявшему в дедушке, предстоит справиться с колоссальным разочарованием. Но крушение авторитетов – ещё и потрясающий источник нового опыта. Жизнь Сальвы круто изменится – возможно, это и к лучшему?Анна Мансо (родилась в 1969 году) – испанская писательница, начинавшая как журналист и сценарист. Она громко дебютировала в литературе в 2008 году, когда её первая книга выиграла премию Gran Angular за лучший молодёжный роман, а в 2016 году эту же премию получила книга «Всё о моём дедушке» – острая и честная повесть, раскрывающая многие проблемы подросткового периода сквозь призму экстремальной семейной ситуации.
Originally published as LO DEL ABUELO by Anna Manso
Для Эвы, которая верила в эту историю с самого первого дня
Моя жизнь превратилась в бардак планетарного масштаба.
Сам уже не знаю, кто я. Ну, помимо того, что отношусь к виду Homo sapiens, живу в Барселоне, зовут меня Сальва, мне шестнадцать и я сейчас сижу дома на диване и пытаюсь не заснуть.
Отец посадил меня смотреть какое-то черно-белое кино. Конечно, не силой заставил – просто предложил вместе посмотреть фильм. Но пока я медлил с ответом, он весь как-то съежился, будто ждал, что на него вот-вот свалится стиральная машина и раздавит насмерть, если я скажу что-то кроме нейтрального «Ладно, давай».
Мне не хватило смелости ответить честно, что я бы скорее сожрал яичницу из трех яиц с сальмонеллами, чем смотрел этот жуткий фильм, который он выбрал.
Потому что фильм… Отцу чем меньше в кино красок и диалогов, тем лучше. Но у нас дома давно нелады, так что я не решаюсь спорить. По его задумке, это вроде как момент единения. Он специально выбрал фильм, чтобы дать мне понять: он ко мне относится как ко взрослому человеку, мыслящему, рефлексирующему и всё такое прочее. Вот поэтому, хотя фильм занудный и совершенно инопланетный, хотя я и знаю, что буду засыпать перед экраном, я всё-таки не стал портить момент. Сделаю над собой усилие и постараюсь держать глаза открытыми.
Начало, надо сказать, мне понравилось: в бассейне плавает утопленник, а его голос в это время рассказывает, что с ним приключилось. Мертвый, а разговаривает – совсем как я.
Конечно, я еще жив, по крайней мере отчасти. Но прежнего Сальвы больше нет, и теперь я уже не знаю ни кто я сейчас, ни кем я был, и не понимаю, что происходит вокруг.
Это кино тоже никто не понимает. А может, только я не понимаю, потому что не хочу сделать над собой усилие. Да хватит с меня усилий. Всё без толку. Лучше отключусь. Главное, не заснуть. Буду сидеть, смотреть в экран и вспоминать. Вернусь в памяти на несколько месяцев назад – тогда я еще был счастлив.
А потом случилась эта история с дедушкой, и оказалось, что быть счастливым уже невозможно.
До того как началась история с дедушкой, мне всегда поднимало настроение, когда кто-нибудь спрашивал мое имя. Каждый раз веселился. Неважно, наезжал ли этот кто-то («Эй! А ты еще что за перец? Ну-ка говори, как твое имя?»), невинно – или не очень невинно – любопытствовал («Привет… А тебя как зовут?») или хотел получить информацию («Пожалуйста, назовите ваше полное имя»).
За секунду до того, как произнести свою фамилию, я уже знал, что спросивший будет в шоке. Это-то мне и нравилось – нравилось до того, что я всегда растягивал этот момент, а потом – раз! – и выдавал: «Каноседа. Меня зовут Сальва Каноседа». Каноседа! Лицо моего собеседника застывает, зрачки сужаются, и я вижу, как он крепится, лишь бы не выдать свой восторг («Надо же, познакомился с кем-то из семьи Каноседа!») или ужас («Ох, не стоило вставать поперек дороги Каноседе!») – пусть даже этот Каноседа, как я, строит из себя последнего олуха в школе или в компании. Я, хоть и не самый умный на планете (но и не самый тупой всё-таки), всё равно замечал эту эйфорию или панику, как бы мои собеседники ни старались ее скрыть, – и, признаюсь, улыбался. Улыбался и наслаждался минутой, без малейших угрызений совести. Да, быть Каноседой – это было круто. При каждой встрече с моим дедушкой – великим Каноседой, тем самым Каноседой, всенародным любимцем, главным защитником культуры в Каталонии, которого приглашали на все ток-шоу и дебаты, которого мечтали видеть своим кандидатом все политические партии, которого чуть ли не единогласно избрали «каталонцем года», – так вот, при каждой встрече я его приветствовал одной и той же шуткой:
– Дед, быть Каноседой – самый сахар!
А он всегда на это хохотал, и казалось, что его грудь, квадратная, чудовищная, непропорционально широкая для его невысокого роста, вот-вот треснет. Когда я был маленький, я однажды спросил: «Деда, у тебя там чемодан?» А он ответил: «Не чемодан, а железный сейф, вместо ребер». Каждый раз, как вспоминаю это теперь, хочется сказать: «Хватило же тебе наглости!» Но дед всегда смотрел на меня, скривив губы – вот-вот то ли улыбнется, то ли пошлет меня куда подальше, – и отвечал, как обычно:
– Ну и шельмец же ты!
Дедушка был президентом фонда Даниэля Каноседы. Фонд основал наш предок, который сотню лет назад сделал состояние на Кубе, причем на таком абсурдном деле, как торговля сахарным тростником. Мне всегда казалось какой-то мистикой, что на сахарном тростнике можно было нажить миллионы, – хотя секретное приветствие для меня с дедом вышло что надо! А еще более невообразимым было то, как поступил наш предок, когда приплыл домой со всеми деньгами. Ему захотелось, чтобы все на свете узнали: он самый благородный, самый ученый и самый щедрый каталонец в истории, – и он употребил свое состояние на то, чтобы основать культурный фонд.
