— Я не видела его, возможно, он прятался за машинами, а когда я проходила мимо, схватил меня и хотел вытолкнуть на дорогу, прямо под колеса грузовика! Я боролась с ним!
— Леночка, девочка… — волна нежности нахлынула на него, и Куприянов поцеловал глубокие царапины на лице девушки, ее заплаканные глаза, мокрые от слез щеки.
Мягкие губы Леночки нашли его, он почувствовал жаркое дыхание и ответил на страстный поцелуй.
— Мне было так страшно. — Девушка тесно прижалась к Куприянову, шелковистые светлые волосы щекотали лицо.
Он поцеловал ее волосы, еще крепче обнял Леночку.
— Ничего не бойся. Маминов разберется с твоим стариком. Кроме очков, ему потребуются костыли. Или инвалидное кресло.
Девушка слабо улыбнулась.
— Костя, я хочу тебя. Очень хочу.
— Я… — На столе Куприянова зазвонил телефон. — Это, должно быть, Штанюк.
— Забудь о нем. — Она потянула его пиджак.
— Это очень важно. — Он поднял указательный палец. — Ты же умная девочка.
— Да, — послушно кивнула она, — но сегодня…
Телефон снова подал голос.
— Я поговорю с Маминовым, его ребята отвезут тебя домой и подежурят у подъезда, пока все не утрясется. Сегодня у тебя выходной. Приведи себя в порядок.
— Я хочу тебя, Костя, — тихо повторила Леночка, Куприянов ласково поцеловал ее в голубые глаза.
— Я приеду за тобой в четыре часа. Вечер мы проведем вместе.
— Правда?
— Я обещаю.
Леночка наградила его длинным страстным поцелуем, и Константин бросился к надрывающемуся телефону:
— Григорий, это ты?
Частная психиатрическая клиника Талдомского оказалась выстроенным в современном стиле особняком, прячущимся за довольно высоким забором и густыми деревьями. А сам профессор — маленьким, полным бодрячком с кудрявыми седыми волосами и очень внимательными глазами. Вера заранее созвонилась с ним, предупредила о своем визите, и охранник сразу же проводил посетительницу в кабинет владельца клиники.
Хороший кабинет, дорогой. Обставленный hi-tech мебелью, с массой хромированных деталей, пластиковыми поверхностями, причудливыми светильниками и украшенный абстрактными картинами. Вере кабинет не понравился. А вот профессор, Яков Исаакович, производил приятное впечатление грамотного профессионала.
— Честно говоря, я пребываю в некотором смущении, — призналась Вера, расположившись в изогнутом кресле. — Я не предполагала, что пси… простите, что ваши пациенты могут так свободно общаться с внешним миром.
— У нас не тюрьма, — вежливо улыбнулся Талдомский, — большинство наших гостей очень обеспеченные люди, которым по разным причинам требуется квалифицированная поддержка. Стрессы, депрессии, фобии. Часть из них обратилась к нам самостоятельно, вполне отдавая себе отчет в своем состоянии. Других поместили родственники, но все они члены общества. Все они любимы, у всех у них есть семьи, просто в настоящий момент им требуются мои услуги. О которых никому не будет известно.
— Я понимаю, — кивнула Вера. — А что вы скажете об Ивове?
— Аркадий? — Внимательные глаза Якова Исааковича погрустнели. — Аркадий пережил сильнейшее потрясение, о котором он упорно не желает говорить. Он необычайно талантлив… Вы видели его работы?
— Только портреты.
— Даже в них есть искра, — вздохнул Талдомский. — А его основные работы просто поражают. Бьют прямо в душу. Аркадий работал на грани гениальности и безумия, на грани света и тьмы. Он балансировал, очень уверенно балансировал на этом лезвии, пока что-то не толкнуло его во мрак. Он не говорит, что. Он замкнулся. И я, признаюсь откровенно, очень обрадовался, когда узнал, что он направил вам письмо. Скажу более, если бы вы не позвонили, то завтра я бы сам разыскал вас.
— Это так важно? — немного помолчав, спросила Вера.
— Я надеюсь, что это важно, — развел руками Талдомский. — Вы стали первым человеком, а если быть точным, первым предметом, только не обижайтесь, к которому он проявил хоть какой-то интерес за много месяцев. С тех пор как с ним произошло несчастье, Аркадий занимается только одним.
— Чем?
Палата была необычайно просторной, метров сорока, и щедро залитой солнечным светом, дальняя стена представляла собой одно огромное окно.
«Аркадий хотел, чтобы его пристанище напоминало студию, и мы пошли ему навстречу».
В углу, у окна, стояла широкая кровать с черным балдахином, в другом углу маленький столик, торшер и два глубоких кресла, в которые так хорошо проваливаться вечером, с книжкой в руках. Но книг не было.
Все остальное пространство палаты занимали мольберты…
«Два, четыре… кажется, всего семь»…кисти, краски, разбросанные прямо на полу, и многочисленные рисунки, на мольбертах, на стенах, на полу, выполненные маслом, углем, карандашом, на холсте, на ватмане…
«Он рисует. Он постоянно занят, но его работы… Вы увидите. А еще в них есть нечто общее».
«Что?»
«Вы увидите».
На всех работах Ивова была изображена одна и та же женщина. Черноволосая красавица с изящной женственной фигурой. Надменная и нежная, веселая и задумавшаяся, целомудренная и откровенно развратная.
«Он балансировал, очень уверенно балансировал на этом лезвии, пока что-то не толкнуло его во мрак».
