Олег Николаевич четко козырнул при этом новому командиру бригады и, не говоря больше ни слова, полез вон из «госпитальной» машины. Весь этот разговор проходил при открытых дверях и преимущественно на повышенных тонах, поэтому его свидетелями были все оставшиеся офицеры бригады. Ошарашенные всем увиденным и услышанным, они стояли в молчаливом оцепенении от неожиданности происходящего. Выбравшись из «лживой» машины, несущей в себе смерть под знаком красным знаком милосердия, он никому и ничего не стал говорить. Все они и так слышали, а лишние слова тут были абсолютно ни к чему. Каждый из них должен был сам сделать для себя выводы. Поэтому он, молча пожав всем руки на прощанье, неловкой и слегка покачивающейся походкой, слегка ссутулившись, пошел куда-то прочь, даже не заходя к себе в кабинет, чтобы забрать с собой личные вещи. Бойцы спецназа, все еще стоящие в оцеплении никак не препятствовали его уходу. Новый командир что-то тихо сказал одному из своих сопровождающих и тот, выслушав его, неспешной походкой, двинулся вслед за Гончаруком. Все понимали, что видят своего командира последний раз в жизни, а он уходил все дальше и дальше — в небытие и забвение, тем самым прокладывая им тот же самый путь. Никто не остановил его, и никто не пошел вслед за ним. Они смирились со своей участью, решив принять действительность как объективный процесс, которому бесполезно мешать.
Дождавшись, когда полковник покинет школьный двор, превращенный в плац, новый врио командира бригады не спеша вылез из автомобиля наружу. Пытаясь выглядеть бодрячком, несмотря на выволочку, которую ему на прощанье устроил полковник, «Остап Григорьевич» с наигранным оптимизмом произнес вслед удалившегося Гончарука:
— Ну, что ж, паны офицеры, как там, в Библии говорится «пусть мертвые погребают своих мертвецов»?! Так, кажется, если я не ошибаюсь?! А мы с вами пока еще вполне живые, поэтому должны продолжать выполнять возложенные на нас обязанности.
Чтобы хоть как-то утвердить свой авторитет, он в свою очередь тоже решил со всеми поручкаться. Однако же «балаклаву» так и не снял с головы и подлинного своего имени и звания не озвучил, предпочитая для всех оставаться просто Остапом Григорьевичем. С точки зрения соблюдения конспирации это было верным шагом. Какой смысл открываться людям, если уже через несколько часов они навсегда распрощаются. Да и сам характер предстоящей акции не располагал к панибратской откровенности, распространенной среди офицеров во всех бывших республиках бывшего СССР.
— Паны офицеры, — продолжил он после быстрого завершения церемонии приветствия, — к сожалению, время не располагает к тому, чтобы его бездарно тратить без пользы. Поэтому, давайте, не мешкая приступим к выполнению чрезвычайно важного для нас и для всей Украины задания. Судя по всему, мне самому предстоит провести инструктаж по правилам и особенностям обращения со спецбоеприпасами, о котором говорил приезжавший до меня представитель министерства обороны. Ладно. Разберемся на месте. Вы подполковник и вы майор, — обратился он к Житецкому и Николенко, — пока можете быть свободными и заниматься своими делами, а вас капитан Тарасюк, также как и всех ваших подчиненных, я бы попросил сопроводить нас к месту дислокации вашего дивизиона.
В ответ на эту просьбу капитан Тарасюк козырнул в знак подчинения приказам официально вступившего в должность временно командующего бригадой:
— Есть, сопроводить! Я поеду в голове колонны, а вы тогда держитесь за мной. Тут недалеко, всего в паре километров отсюда.
— Хорошо, капитан, — принял тот предложение капитана, залезая в кабину «санитарки» и уже обращаясь к своим людям, бросил на ходу. — Капитан Семибаба, снимите оцепление и грузитесь.
Один из свиты нового командира, в такой же маске, как и у него, сделал отмашку и все бойцы, стоявшие в оцеплении, дружно полезли в КрАЗ.
