– В местной школе вроде как не терпят рукоприкладства, – говорит дедуля.
– Слышали, знаем. Учителям бы следовало разобраться, почему этот Тоби Браун такой задира, и перевоспитать его. Вряд ли дело здесь только в том, что она не такая, как остальные дети. Я не единственная бабушка, воспитывающая внучку. Тем более что с Лукасом, тьфу-тьфу, все хорошо.
– Он из другого теста, – возражает дедушка.
– Еще бы. Когда я смотрю его дневник, мне вообще кажется, что это не про моего внука: учителя пишут в отчете по успеваемости, что он удивительно вежливый и трудоспособный. Конечно, мне приятно, но…
– Он очень умный и способный.
Лукас отличник по большинству предметов, а по математике у него и вовсе лучший результат.
– Наверное, свое плохое настроение он предпочитает приносить домой…
– С Лукасом все в порядке, но если кто-то вздумает обидеть Джен, я их поколочу. Переведем ее на домашнее обучение, если понадобится, – говорит дедушка.
Бабуля смеется.
– Буду ходить в камзоле, а ты обращайся ко мне «сэр», – подмигивает дедушка.
– Конечно, Джен не такая упрямая, как Элли, но иногда, когда я смотрю на нее, я вижу свою маленькую девочку… – говорит бабушка.
– Иди сюда.
– Тимоти, я тут подумала.
– Ага.
– Может, нам стоит начать ходить в спортзал?
Дедушка начинает отчаянно хохотать. Его экзерсисы ограничиваются перелистыванием страниц и вставанием с дивана.
– Дети – это все, что у нас есть, и нам нужно быть в форме. Так что давай договоримся – как только возникают какие-то проблемы, сразу же пойдем к врачу. Ладно? – говорит бабушка.
– Ладно, – соглашается дедушка.
Наконец я открываю дверь и вижу, как они сидят на диване, обнявшись. Бабушка приподнимается с места:
– Я думала, ты пошла спать, милая.
Рукавом кофты она незаметно протирает глаза.
Они освобождают для меня место, и я забираюсь между ними. Бабуля продолжает:
– А я как раз говорила дедушке, как мы все будем тут счастливы.
У нее снова появляется этот непринужденный тон.
– Бабушка, а что будет, если вы с дедулей умрете? Кто будет тогда присматривать за нами с Лукасом? – спрашиваю я.
Они обмениваются взглядами.
– Мы еще проживем долго, даже успеем вам надоесть, – говорит дедушка.
– И все-таки? – не отстаю я.
– Ничего, – отвечает бабуля и гладит меня по волосам, как всегда, с самого моего детства. – Хочешь, расскажу тебе кое-что, Дженьюэри? Когда ты родилась, я держала тебя на руках двадцать минут. До сих пор помню лицо твоей матери – измученной, но такой счастливой. «Смотри, мама, у меня дочка, маленькая доченька», – сказала она, поправляя свой цветастый халат, а потом спросила, не хочу ли я взять тебя на руки. Я, конечно, дождаться не могла.
Бабуля легонько подталкивает меня.
– И тогда я представилась. Просто сказала: «Привет» – тогда мы еще не успели придумать тебе имя. И добавила: «Я твоя бабушка, и я всегда буду рядом».
Дедуля и бабуля советуют мне лечь в постель и помолиться на ночь, чтобы завтра был солнечный, ясный день.
– Спи спокойно, мой ангел. Утро вечера мудренее, – обещает бабуля.
Я выхожу из комнаты, я слышу шаги и замечаю спину Лукаса, который несется по коридору. И убегает к себе. Может быть, он тоже не мог уснуть? Что же он успел услышать? Почему он не пришел к нам? Иногда я хочу понимать, что творится у моего брата в голове.
2014 год
Громко и противно звонит будильник. Спад запрыгивает на кровать, приземлившись мне прямо на голову, а потом снова начинает прыгать по комнате. Я еле-еле продираю глаза. Вчера была вечеринка по случаю ухода Джереми на пенсию, и я медленно начинаю понимать, почему мне настолько плохо. Прямо хоть оставайся дома и пролежи весь день в кровати. Нет уж, бабуля, вовсе утро вечера не мудренее. Оно такое же. Или даже хуже.
Я иду в комнату Айлы, готовая натянуть на себя знакомую маску «пора вставать!», поражаясь по пути, как бабуле с дедулей удавалось сохранять такой цветущий вид, хотя они пережили вещи и похуже, чем то унижение, которое случилось со мной вчера вечером.
– Тянемся еще раз, – говорю я дочери. Мы уже позавтракали. Айла в своей комнате, лежит на мате. На стене позади ее кровати нарисованы звезды; в углу стоит ее письменный стол, заваленный всякими рисунками, раскрытыми книгами. На самом видном месте – великолепный розовый магнитофон, громко поющий «Last Friday Night» голосом певицы Кэти Перри.
Айла извивается и не дает мне схватить свою ногу.
– Не хочу больше! Зачем это делать
– Ты все сама прекрасно знаешь.
Мышцы Айлы деревенеют, если не делать гимнастику по утрам. Я держу одной рукой ее правую ногу, а другую руку кладу на колено, понимая, почему физиотерапевтов часто недолюбливают так же, как агентов по недвижимости. Айле одиннадцать, и она до сих пор как пушинка, ее ноги болезненно худые. Только теперь она выше. Айла морщится, когда я растягиваю ее вторую ногу.
– Еще раз, – говорю я.
– Где-то я это уже слышала, – отвечает она.
Я пропускаю ее слова мимо ушей и продолжаю:
– А теперь перевернись на бок, колени вместе.
Жду, пока она перевернется.
– Если не будешь делать гимнастику, всю жизнь буду кормить тебя одним горохом.
