– «Б и Г», «Андерсонс», «Данн и Кокс», но думаю, что выберут нас. Мы очень сильно сблизились с бедняжкой, у нее еще сейчас как раз климакс…
– Держи меня в курсе, Грэм, – говорит Уорд, отметая эту тему для разговора. – Миссис Робертс, «Сент-Олбанс»?
Миссис Робертс обожает проводить время в своей теплице.
– Предложения уже поступали, но она еще думает, – говорю я. И вспоминаю ту женщину в метро, с татуировкой-дельфином.
– Я поговорю с ней.
Уорда это устраивает.
– Тогда все свободны. Хорошая работа, ребята.
– Неужели Уорд только что нас похвалил? – шепчет Грэм, когда мы остаемся с ним вдвоем в конференц-зале. – И по-моему, наш суровый босс на кого-то тут запал.
– Не говори чепухи.
– Почему женатый мужчина не может влюбиться, Дженьюэри?
– Да, но…
– Все мы люди. Я все время заглядываюсь на других мужиков, но это же не значит, что я не люблю своего Ника, и…
Грэм замолкает – снизу слышатся крики.
– Вон, я сказал! – кричит Уорд. – Сейчас же.
– Но Уорд, – отвечает Спенсер. – Я же только мимо проходил.
Дверь захлопывается.
Мы с Грэмом выскакиваем из офиса и видим, что Надин спряталась за столом, а Уорд кричит на нее:
– Я ведь просил не впускать его и не позволять ему шастать по офису!
– Но он всегда заходит к Дженьюэри.
– И долго он тут был?
– Не очень. Принес немного круассанов.
Она протягивает ему замасленный бумажный мешок.
– Сколько? Пять минут? Час? – не унимается Уорд.
– Уорд, – кричу я с верхней ступеньки.
Он не оборачивается, а только поднимает руку, словно предостерегая меня, чтобы я не сказала лишнего или подошла ближе.
Надин бледна как мел. И напугана. Я думаю, мы все напуганы.
– То есть достаточно долго, чтобы нанести максимальный ущерб, – заключает Уорд, врываясь в наш офис.
– Я уверена, он бы не стал… – начинает Надин и запинается. Она смотрит на меня беспомощно, почти в слезах. Я спускаюсь.
– Не волнуйся, – говорю я, коснувшись ее плеча, и иду вслед за Уордом.
Я смотрю, как он отчаянно ищет среди брошюр и бумаг что-нибудь, что Спенсер мог бы использовать против нас.
– Уорд, я думаю, что вы принимаете все слишком близко к сердцу.
– Ты уверена? После того что он уже натворил?!
– Это был единичный случай. Раньше он так никогда не поступал.
– Откуда ты знаешь?
Уорд бросает еще несколько моих брошюр на пол и начинает копаться в корреспонденции, а Спад испуганно скулит под столом. Уорд ведет себя, как спятивший муж, который не успокоится, пока не найдет доказательство, что жена наставила ему рога.
– Уорд, что происходит?
В офис входит Надин.
– Я не знала! – клянется она. – Не знала, что ему не было назначено.
– Это я виновата, – успокаиваю я ее.
Уорд замечает на столе Грэма письма для Бродхерстов, на которых крупными цифрами значится сумма в два миллиона.
– Думаю, эту сделку мы проворонили, – вздыхает он, скомкав письма.
– Прости, – дрожащим голосом просит Надин.
Я вырываю из его рук обрывки бумаги. В дверях объявляются Люси и Грэм.
– Вам нужно успокоиться. Если кто-то тут и виноват, то это я, Уорд, – говорю я. – Мне нужно было сразу послать Спенсера куда подальше. Но знаете что? Это всего лишь дом. Одна-единственная сделка…
– Еще одна сделка, которую мы не можем позволить себе профукать, – цедит Уорд сквозь зубы. Мы с ним стоим совсем близко, лицом к лицу.
Он смотрит на меня и медленно произносит:
– Я… пытаюсь… реанимировать… эту компанию.
– Я знаю. Но ошибаться свойственно всем.
Я смотрю ему прямо в глаза.
– Вот это… – машу я письмом перед его носом, – это не вопрос жизни и смерти. Посмотрите на это под другим углом.
– Мы явно смотрим на все под разными углами.
– Сегодня в метро я встретила женщину, у которой умер сын. Ему было всего семь. Менингит.
Уорд открыл было рот, но ничего не сказал.
– В конце концов, – продолжаю я, – мы всего лишь продаем дома. А не спасаем жизни.
Очень долгое и тягостное молчание.
– Простите, – говорит Уорд и уходит.
Люси, Грэм и Надин понуро молчат, когда он проносится мимо них. Надин выглядит совершенно раздавленной. Я отвязываю поводок Спада и ухожу, не зная, захочу ли когда-нибудь сюда вернуться.
На следующий день я снова в офисе. Не могу не прийти. Не могу себе позволить потерять эту работу.
Вчера, вернувшись домой в почти пустом вагоне, я пошла гулять со Спадом в Чизвик-Парк. Нужно было проветриться. Должно быть, так чувствовала себя мама, когда прогуливала занятия. Я много думала о ней вчера. Конечно, дедуля с бабулей попытались заполнить пустоту от потери родителей, но в моей душе навсегда осталась небольшая ранка, которая вряд ли когда-нибудь полностью зарастет. Какие у нас, интересно, были бы отношения с мамой? Мы бы ходили по магазинам – и обсуждали мир вокруг нас за коктейлем в кафе? А папа? Он бы, наверное, читал нам с Лукасом книги? Учил ездить на велосипеде? Он лечил бы нас так же хорошо, как своих пациентов? Как бы я хотела поговорить с ним про ДЦП! А интересно, папа тоже брился бы по воскресеньям? Помню, у дедули была деревянная шкатулка, в которой лежали опасная бритва и старомодная щеточка. Мне нравилось целовать дедушкину щеку, когда он побрился, – она казалась такой мягкой.
