Он вторично спустил судно, медленно, дюйм за дюймом, и снова их завернул ветер. На этот раз кожухом левого колеса задело одного «волчонка». И в третий раз судно опустилось в протоку, точно рак-отшельник, нащупывающий хвостом вход в панцирь; на этот раз стремительное течение пронесло ее без каких-либо повреждений, если не считать доски, вырванной из кожуха колеса.
«Филадельфия» продолжала свой путь вниз по реке с обеими баржами на полной скорости в восемь узлов, которая увеличивалась течением до двенадцати. Опасность была позади и напряжение спало. Теперь можно было не беспокоиться – вплоть до гряды Джеримайя-Ламп и Баундари-Рокс, выше Юстона никаких сюрпризов не ожидалось.
Брентон достал платок и вытер вспотевшие ладони – единственный признак пережитого им напряжения.
Снова пошли лесистые берега, деревья стояли вплотную к воде. Справа внезапно показался Уакул, и река стала шире. Дели не захотела идти отдыхать, потому что они приближались к устью Маррамбиджи. Высокие берега из красного песчаника были увенчаны темными муррейскими соснами.
Холодный ветер натянул облака. Брентон закрыл окна, и в рубке сразу стало тепло и уютно. Он указал Дели на цапель светло-охристой окраски, взлетевших с дерева при приближении судна. Их крылья переливались в свете рефлекторов.
– Смотри, вон они! Вон одна цапля села на дерево, совсем близко от нас. Клюв у нее голубой, а на хвосте длинные белые перья. Это ночные птицы, они кормятся только по ночам, а мы их спугнули.
– Где, где? – спрашивала Дели, не видя. Она уже привыкла к тому, что в состоянии возбуждения он делает ошибки в английском языке и перестала их замечать.
Он бросил штурвал и подошел к ней. Взяв ее голову в свои руки, он повернул ее в нужном направлении, но она не увидела птиц: закрыв глаза и прижавшись лицом к его ладоням, она упивалась магией их прикосновения.
Пара лебедей, тяжело махая черными крыльями с белой каемкой по краям, оторвалась от земли и полетела к плесу. Над рекой тихо пролетела кукабарра.
– Это бесовская птица, – задумчиво произнес помощник капитана. – Каждый раз, когда я слышу их голоса, вижу их на восходе или на закате солнца, я вспоминаю, как они смеялись надо мной, когда я впервые прибыл в Австралию.
– А меня они испугали, когда я их услышала в первый раз, – вспомнила Дели.
– Я тогда был настоящим помми:[17] темно-синий костюм, твидовая кепочка и все такое. Я сбежал от одного торговца из Аделаиды, подъехал на попутке до Марри-Бридж и пустился пешком в Морган, где, как мне сказали, я смогу купить билет на пароход. Я шел через степь, придерживаясь по возможности берега реки. Была адская жара. Сняв пиджак, я завязал его рукавами вокруг шеи, а жилет выбросил. Мне то и дело встречались на пути пересохшие болота, заросшие колючей травой, где могли быть змеи.
И каждый раз, когда я располагался на отдых в тенистом уголке, эти треклятые птицы начинали дико хохотать. Они попросту издевались надо мной. Никогда в жизни я не слышал такого злобного смеха. «Не страна, а гадюшник!» – подумал я тогда. – Ноги моей здесь больше не будет! (А ноги были стерты в кровь.) И с тех пор я действительно ни разу не ступил ногой на эту землю, если не считать дороги от корабля до пивной.
– Вы не любите эту страну, но реку вы любите?
– Кто вам сказал, что я не люблю страну? Я не хочу жить нигде кроме Австралии, и меньше всего хочу вернуться в эту старую Англию. Это красивая страна, роскошная река, и пусть теперь кто-нибудь посмеет назвать меня помми!
– И я того же мнения! – горячо поддержала его Дели.
– Подходим к устью Биджи, – скупо обронил Брентон.
– Где оно? – Дели бегом пересекла рубку и прижалась носом к правому иллюминатору.
– Да не спеши ты! Никуда оно не денется.
Дели была разочарована. Вот эта невзрачная речка и есть Маррамбиджи, несущая снеговые воды с Кьяндры, где она, Дели, жила ребенком. Оказывается, эта река, судоходная на протяжении половины ее длины, при впадении в Муррей выглядит более чем скромно. Однако ниже устья ее русло расширяется до размеров солидной реки, образуя запутанную водную систему. «Филадельфия» приближалась к тому месту, где основное ложе реки было перерезано узким перешейком, отгораживающим шестимильную заводь, постепенно превратившуюся в довольно мелкий залив, уже почти не связанный с рекой. Через перешеек, ширина которого составляла не более сотни ярдов, переливалась вода.
– Я думаю, пройдем, Джим? – спросил капитан у своего помощника.
– Не стоит рисковать, Тедди. Течение очень уж слабое.
– Но фарватер так засорен, и в нем так мало воды! Попробую!
В дверь постучали. Бен, стоявший на нижней ступеньке трапа, просунул в рубку голову на уровне их колен.
– Механик велел передать вам, сэр, что если вы решились идти через перешеек Уильсона, то лучше убрать скорость.
Тедди Эдвардс высокомерно вскинул голову и взглянул на Бена сверху вниз. Потом он небрежно облокотился на штурвал, удерживая его в одном положении весом собственного тела.
– Так и сказал? Ты не ослышался, Бен? Побудь пока здесь, малыш.